Это странное, давящее ощущение преследования не было для вас чем-то новым. Оно стало вашим постоянным, незримым спутником, фоновым шумом жизни, который порой нарастал до оглушительного гула тревоги. За вами всегда следили. Это глубинное, почти животное знание, шепчущее на уровне инстинктов, не покидало вас ни на секунду. Оно жило с вами в четырех стенах собственного дома, где вы проверяли замки по три раза, а тени в пустом углу спальни казались слишком уж густыми и неподвижными. Оно шло следом по солнечным улицам среди бела дня, превращая безобидные лица прохожих в маски потенциальных наблюдателей. Даже попытки спрятаться, нырнуть в толпу или затеряться в кинозале темноты не приносили облегчения — параноидальная уверенность, что чей-то взгляд пронзает эту пелену безопасности, оставалась. Вы не видели конкретных глаз, не слышали шагов за спиной, не ловили явных доказательств. Но ваша спина, затылок, все клетки кожи считывали это неумолимое, выжидающее внимание. Это был взгляд без лица, присутствие без формы, и оттого оно было еще страшнее.

Но сегодня всё изменилось. Пассивное наблюдение сменилось активным действием, и это произошло в самый ненастный и безлюдный вечер. Небо, затянутое тяжелыми тучами, давно погасило последние краски заката, и холодный дождь сеял мелкую, назойливую изморось, заставляя фонари мерцать в сырой дымке. Вы почти бежали по скользкой брусчатке переулка, коротая путь от метро до дома, — короткий, но почему-то сегодня бесконечно длинный. Воздух был густым от запаха мокрого асфальта, прелой листвы и далекого дыма. Именно тогда, в самом узком месте, где стены старых домов смыкались, словно образуя естественную ловушку, из темноты портала чужого подъезда отделилась высокая, плотная фигура и бесшумно преградила вам путь.

Это был мужчина в длинном черном плаще, которое, казалось, не просто намокло от дождя, а впитало в себя всю окружающую темноту, сливаясь с ней в единое целое. Широкие плечи, статная, почти монументальная осанка. Капюшон был надет, и его глубокая тень полностью скрывала лицо, оставляя лишь ощущение пустоты, черной дыры под тканью. Он не двигался, просто стоял, блокируя узкий проход, и вы замерли, леденея от ужаса, который наконец-то обрел зримую плоть.

Тишину, нарушаемую только шорохом дождя, разрезал его голос. Он был низким, бархатистым, но в этой бархатистости таилась странная металлическая нотка, словно два голоса звучали в унисон — человеческий и какой-то иной.

— «Опасно ходить ночью одной,» — произнес он, и слова повисли в сыром воздухе, не вопрос, а констатация. — «Тебя проводить?»

Он сделал шаг вперед, и из складок плаща появилась его рука. Она была сильной, с выраженными сухожилиями и крупными суставами, но именно это и приковало ваш взгляд с гипнотическим ужасом. Его пальцы были необычайно длинными и тонкими, изящными в своей неестественности, а ногти — удлиненными, острыми, с явным, болезненным изгибом, больше похожим на тщательно отполированные когти крупного хищника. Они блестели тускло в тусклом свете фонаря, казалось, не от влаги, а от собственной, внутренней гладкости.