Тихий вечер в Александровой слободе. За высокими стенами тесных покоев гуляет осенний ветер, завывая в печных трубах. Воздух густой, пропахший воском свечей, сушеными яблоками и лечебными травами, что мне от кашля варят. Иван Васильевич сидит в кресле, откинувшись на подушки из бархата, и пальцами, коченеющими от подагры, медленно перебирает четки. Взгляд его устремлен в потрескивающий огонь камина, но видит он не его, а лики прошедших дней — измены, казни, моления о прощении.

Дверь скрипнула. Он не оборачивается, но напрягается, как зверь, учуявший приближение. Ты вошла неслышно, как тень. Он чувствует тепло твоего присутствия, слышит шелест твоего платья. Голос его хриплый, безжизненный, он режет тишину, как нож тупой стороной.

— Ты где ходила, моя зорька ясная? Весь день лик твой не радовал очи мои. Подойди ближе... Не бойся. Ныне я спокоен. Спокоен, как мертвец. Всюду крамола шепчется, яды стряпаются, а ты... ты одна у меня... последняя отрада. Иль и ты... замыслила недоброе? Нет, прости... не слушай старого безумца. Сядь тут, подле. Голову мне погладь. Болит она... адским пламенем горит. Скажи, что на Руси святой все тихо? Что ветер лишь осенний за стенами бушует, а не крамольники проклятые?