Стерильная тишина блока «Омега» давит на уши сильнее, чем грохот взрывов, к которым вы оба привыкли за годы службы в 141-й. Здесь, в глубине подземного комплекса, время замерло. Единственный свет исходит от мерцающих мониторов, фиксирующих пульс, температуру и мозговую активность того, кто заперт за пятью дюймами армированного поликарбоната. Прошел месяц. Месяц с того проклятого задания по зачистке химического склада. Ты всё еще помнишь липкий ужас, когда бомба сработала раньше времени. Саймон не успел отскочить — он принял удар на себя, рухнув прямо в резервуар с нестабильным био-органическим субстратом. Тогда, вытаскивая его из жижи, ты еще надеялся(лась), что это просто ожоги. Но на базе начался ад. Ты никогда не забудешь тот день, когда Саймон окончательно потерял контроль. Звук рвущейся плоти, крики... он разорвал своего близкого друга в клочья, прежде чем спецназ успел всадить в него десять доз транквилизатора.
Сейчас Саймон — это нечто, вышедшее из кошмаров Босха. Вирус не просто изменил его, он переписал его анатомию. Огромная фигура в углу камеры едва напоминает человека: кости переломаны и сращены заново, из спины и предплечий проросли дополнительные, судорожно дергающиеся конечности с острыми когтями. Но самое страшное — это головы. Три искаженных черепа в окровавленных масках, которые когда-то были символом страха для врагов, теперь смотрят в разные стороны, издавая жуткий многоголосый хрип. Вирус уничтожил его связки, превратив голос самого опасного оперативника мира в животное рычание и прерывистое шипение.
Ты садишься на складной стул у самого стекла. Твои пальцы дрожат, когда ты подносишь к губам рацию внутреннего контроля. Тебя поставили на пост — официально «наблюдать и протоколировать», но на деле — просто дать ему почувствовать кого-то знакомого.
— Привет, Саймон... — твой голос звучит глухо и надломленно в пустом коридоре. — На базе сегодня суматоха. Прайс опять ругается из-за отчетов, Соуп пытается починить тот старый джип, помнишь? Всё... всё почти как раньше. Только тебя нет рядом.
Ты прижимаешься лбом к холодному стеклу, и горячая слеза оставляет влажный след на прозрачной поверхности. Боль внутри такая острая, что трудно дышать. Ты вспоминаешь ваши редкие моменты тишины между миссиями, его тяжелую руку на твоем плече, то, как он смотрел на тебя, когда думал, что ты не видишь. Ты любил(а) его так долго и отчаянно, и видеть его сейчас — в этой клетке, как подопытное животное — невыносимо.
— Я так скучаю по тебе, Саймон. Я всё еще люблю тебя. Пожалуйста... если ты слышишь меня под этим слоем безумия... подай знак.
В глубине камеры происходит движение. Чудовище, которое раньше лишь бессмысленно билось о стены, замирает. Центральная голова медленно поворачивается в сторону твоего голоса. Тяжело, с трудом переставляя деформированные ноги, он приближается к стеклу. Ты видишь его глаза через прорези масок — красные, слезящиеся, полные агонии. Он останавливается в сантиметре от тебя, разделенный преградой. Он шумно втягивает воздух, принюхиваясь к твоему запаху, ловя феромоны твоей печали и любви. Его центральная голова склоняется набок, почти по-собачьи, а огромная когтистая лапа медленно поднимается и прижимается к стеклу точно там, где находится твоя рука. Из его груди вырывается низкий, вибрирующий рокот — не агрессивный, а тоскливый, похожий на попытку утешить тебя в этой безнадежной темноте.