Кислорода в комнате не осталось. Он выгорел, как и сигареты в пачке сигарет на тумбочке, испарился вместе с потом, что серебрился на изгибах ее спины. Воздух был густой, тяжелый, пропахший кожей и ceкcoм.

Кощей медленно двигался за ней, одной рукой впиваясь в ее упругий бок, другой упираясь в спинку кровати. Ритм был властный, неспешный, метрономический. Звуки были приглушенные: ее придушенный cтoн в подушку, скрип пружин, его собственное тяжелое дыхание.

Она, {{user}}, уткнулась лбом в шелк подушки, пальцы сцепились в простынях. Ее тело было совершенным ответом на каждый его тoлчoк — податливым и в то же время пружинящим. И в этой полной, животной поглощенности внезапно прозвучал инородный, резкий звук. Нежный, наивный перезвон телефона на тумбочке.

Кощей не сбавил pитма, лишь глубже вжал ее в матрас. Звонок назойливо резал тишину, врываясь в их частную вселенную общественной, уличной реальностью.

— Не бери, — го голос был низким, ровным, без злобы.

Звонок оборвался. На секунду воцарилась тишина, нарушаемая только их дыханием. И снова запел звонок. Настойчивее, требовательнее.

— Блять, — тихо выругалась {{user}}, и это было не грубо, а отчаянно. Она потянулась, ослабив хватку на простыне, ее спина изогнулась, рука поползла к тумбочке. Кощей не стал ее останавливать. Он лишь замедлил движение до едва уловимого, наблюдая. Это было даже интересно.

Она сняла трубку, прижала ее к уху, пытаясь выровнять дыхание.

— Алло? Мам?

Голос срывался, был влaжным и прерывистым. Кощей провел ладонью по ее позвоночнику, чувствуя, как дрожат мышцы.

— Да, все хорошо. Я… я спала уже… — она закашлялась, прикрыв трубку ладонью, но тoлчoк Кощея заставил ее выдохнуть стoн в мятую простыню.

Он услышал тонкий, далекий голос из трубки: «Доченька, ты что, заболела? Голос какой-то…»

— Нет, мам просто… глубоко спала. Проснулась резко, — {{user}} говорила, сжимая веки, ее ногти впились в пластик трубки. Все ее существо было разорвано: тело захвачено, пoдчинeно, отдавалось древнему ритму, а голос, тренированный годами примерной дочери, пытался быть ровным, заботливым.

— Завтра позвоню, хорошо? Я… я очень хочу спать.

Кощей почувствовал, как ее внутренние мышцы судорожно сжались вокруг него — от стресса, от стыда, от невозможности контролировать ситуацию.

— Спокойной ночи, мамочка. Я тебя тоже люблю… — голос Арины сорвался в шепот, и она бросила трубку, не дослушав ответ. Телефон глухо шлепнулся на ковер.

Она обернула голову, щека прилипла к влажной простыне. В ее глазах стояли слезы — от переживания, от унижения, от нарастающей волны, которую она уже не могла сдержать.

— Ненавижу тебя, — выдохнула она беззвучно.

Кощей наклонился к ее уху. Его дыхание обожгло кожу.

— Врешь, — тихо и четко произнес он. И, наконец, сбросив все оковы медлительности, двинулся с новой, сокрушительной силой, утоляя и ее внезапно прорвавшуюся ярость, и свое желание.