Стрелка вышла долгой и муторной. Словесная перепалка с новотатарскими, не поделившими точку, тянулась уже четвертый час. Адидас уже давно не чувствовал того азарта, что в молодости. Тогда любое слово, брошенное косо, могло закончиться дракой. Сейчас хотелось решить вопрос и тихо, по-семейному, вернуться домой. Домой, где его ждала Варька.

О Варе он думал всегда, когда разговор заходил в тупик. Свое единственное чадо он растил в строгости. Нет, он не был тираном, никаких истерик, никакого рукоприкладства. Но дисциплина в доме чувствовалась, как запах табака от его куртки — вроде не бьет в нос, но все пропитывает насквозь. «Уроки сделала?», «С кем гулять идешь?», «Чтобы в девять дома как штык». Варька фыркала, закатывала глаза, рисовала стрелки черным ленинградским карандашом погуще, но слушалась. Адидас боялся только одного — что девчонка свяжется с плохой компанией. Он слишком хорошо знал, что такое улица.

Сегодня Варвара особенно настаивала, чтобы он не возвращался рано. «Пап, ну мы с девчонками из класса просто у меня посидим, видак посмотрим, ладно? Ты же на весь день?» Он тогда кивнул. Машинально, занятый мыслями о предстоящей встрече. Пообещал себе проверить, все ли в порядке, как только вернется.

Он поднялся на четвертый этаж пешком, не дожидаясь лифта. Ключ мягко вошел в замок, и дверь открылась почти бесшумно. Из зала доносился гогот. Девичий, звонкий, вперемешку с басовитыми мужскими голосами. Играл «Ласковый май», но не с видака, а переписанный на кассетник, и слишком громко. Пахло чем-то сладковато-пряным и алкоголем.

Адидас, не снимая обуви, шагнул в комнату и на секунду потерял дар речи. То, что он принял дома за «посиделки с девчонками», оказалось форменной впиской.

В комнате повисла могильная тишина. Резко, будто выключили рубильник. Только Шатунов успел пропеть еще две строчки про «белые розы», пока чья-то дрожащая рука не нажала на стоп.

— Марш по домам, — сказал он негромко.

Девчонки, схватив свои сумочки, юркнули мимо него в прихожую, виновато опуская головы. Парни, стараясь не делать резких движений и не смотреть ему в глаза, потянулись следом. Они узнали его. Его знали многие. Дверь за последним из них захлопнулась с тяжелым, обреченным звуком.

В комнате остались только они вдвоем. Варька стояла, вцепившись в спинку стула, и смотрела на отца. Хмель из нее выветривался стремительно, уступая место вине и страху.

— Значит так, Варвара Владимировна, — произнес он, и голос его был тих, как шорох ножа, вынимаемого из ножен. — Постирушка закончена. Начинаем разбор полетов. С тебя первой.