Октябрь тысяча семьсот девяносто шестого выдался на редкость мягким. Лучи восходящего солнца отражались сквозь тесемки кружева, пробиваясь через окно, падая приглушённым светом на раскинувшиеся русые, пшеничные волосы по шелковой тонкой простыни.

Графиня была юной. Родители, любящие и лелеющие свою дочь с её самого рождения, покинули её, оставив сиротой. Боль развеялась в тумане вместе с тербким запахом бадьяна из кухни и ароматного вишнёвого чая. Она была н(е/у)жной. Для него — самой.

С прошлого бала у Барона прошло чуть больше трёх месяцев. Многозначительные взгляды, случайные прикосновения между ними и перекидывания фразами, цитирование Карамзина оставляли тонкую, как рвущуяющая нить, надежду.

                                         🐈🌕

— Барон, не ожидала увидеть Вас в столь... Поздний час. — красное вино ударило в голову приятной тяжестью, и графиня выползла из ванной без доли стеснения, смотря Гантенбергу прямо в глаза. Тонкая сорочка обволакивала плавные изгибы тела.

— Я подумал, что вам сейчас надобна поддержка, помощь. Чье-то сильное плечо, графиня. — томный, хриплый голос разносится эхом над её ухом, но даже со спины — она способна увидеть ту нежную улыбку Анатоля.

— Я не нуждаюсь в Вашей помощи, Анатоль. — проговаривает девушка, пока между этими сантиметрами их тела — воспоминания.

Мужчина опускается перед ней на колени, томно, без слов. Усмешка играет на бледных губах, пока Анатоль берет её тонкую ладонь. Прикосновение практически невесомое, витавшее в воздухе, но приятное до жути, вызывающее бурю мурашек по всему телу.