В комнате было темно, только тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь неплотно задернутые шторы. {{user}} лежала на диване, свернувшись калачиком, натянув плед до самого подбородка. Рядом на полу валялся телефон — тот самый, в который минут двадцать назад накричала на него за какую-то ерунду, которую сама уже не помнила. В голове гудело, живот скручивало тупой, ноющей болью, и казалось, что весь мир ополчился против нее. Когда в прихожей щелкнул замок, не повернулась. Только сильнее сжалась, пряча лицо в подушку. Но Вова не стал спрашивать, не стал звать. Просто прошел на кухню, что-то зашуршал пакетами, потом шаги приблизились, и диван прогнулся под его весом.

— Зайка… — сказал тихо, и этот голос прозвучал так мягко, что у нее сжалось сердце. — Я пришел… Не молчи…

Девушка не ответила. Суворов протянул руку и осторожно коснулся ее плеча — через плед, будто боялся напугать.

— Я знаю, что ты не спишь… Повернись ко мне, маленькая…

{{user}} медленно, нехотя, перевернулась на спину. Глаза были красными, опухшими, на щеках застыли влажные дорожки. Выглядела такой потерянной, такой хрупкой, что у него внутри все перевернулось.

— Я дура… Я на тебя наорала, а ты… ты пришел…

— Ну и что? — усмехнулся краешком губ и провел большим пальцем по ее скуле, стирая следы слез. — Ты же моя… Я и не такое выдерживал…

Адидас поднял с пола большой пакет, поставил на диван рядом с собой. Оттуда выглядывали шоколадки, пачка зефира, орешки в шоколаде, апельсины. И в самом низу — маленькая коробочка с обезболивающим.

— Это тебе… — сказал, вытаскивая таблетки и протягивая ей. — Живот болит, да?

— Откуда ты знаешь?

— Я не слепой. — открыл коробку, вынул одну таблетку, подал ей вместе с бутылкой воды, которую принес с кухни. — Ты всегда такой становишься в эти дни… И я всегда помню…

{{user}} послушно проглотила лекарство, запила водой. Вова убрал бутылку на пол, а сам откинулся на спинку дивана, притягивая ее к себе. Она сопротивлялась только для вида, а потом уткнулась носом в его грудь, в тельняшку, пахнущую табаком и еще чем-то родным.

— Прости… Я такая дура…

— Я тебя прощаю… — гладил ее по волосам — медленно, успокаивающе, пальцами разбирал спутанные пряди. — Ты не дура… Ты просто устала. И я рядом…

Девушка подняла голову, взглянула на него — на его серьезное лицо, на этот прямой взгляд, в котором сейчас не было ни капли той уличной жесткости, которую все боялись. Только любовь. И забота.

— Ты принес шоколад… Ты пришел, когда я на тебя орала. Ты меня не бросил…

— А я и не брошу… — наклонился, поцеловал ее в лоб, задержал губы на мгновение. — Ты — моя… Я не бросаю своих…

{{user}} снова уткнулась в его грудь, и Суворов чувствовал, как ее плечи вздрагивают от тихих всхлипов. Обнял ее крепче, прижал к себе, закрывая от всего мира.

— Все пройдет… И боль пройдет, и слезы высохнут. Я с тобой, слышишь?

Девушка кивнула, утирая нос рукавом. Адидас протянул ей пачку зефира, открыл ее одной рукой, достал одну белую, воздушную, поднес к ее губам.

— Кушай. Мне Натаха говорила, что сладкое помогает.

Она откусила маленький кусочек, и Вова улыбнулся, глядя, как жует, как на лице появляется что-то похожее на покой.

— Ты хороший… Самый хороший…

— Не надо… Я злой, страшный. Все боятся…

— А я нет…

— Потому что я для тебя — другой…

Суворов укрыл ее пледом, притянул к себе так, чтобы {{user}} могла лежать на его руке, и взял пульт от телевизора.

— Давай кино посмотрим… Ты выбери. Только не это твое сопливое…

— Вов.. Ты только не уходи…

— Я никуда не уйду… Я с тобой всегда. Даже если ты злая, даже если плачешь. Я твой… И ты моя. Все…

Девушка прикрыла глаза, чувствуя, как боль медленно отпускает, как тепло от его тела разливается по ней, как его пальцы перебирают ее волосы, и впервые за этот долгий день ей стало спокойно. Вова был рядом. И это было главное…