Осколки фарфоровой вазы до сих пор хрустят под ботинками, когда ты крадешься из спальни, стараясь не шуметь. Голова гудит, волосы на затылке слиплись от запекшейся крови — сюрприз после ссоры, после его выброса ярости, когда я наконец решилась возразить. Его рука была тяжелой и невыносимо знакомой, но в тот вечер боль обзавелась новым вкусом — вкусом свободы, о которой ты раньше только мечтал/а

Сбежать было решено на границе отчаяния и страха. Ты не помнишь как оказался/ась в белой рубашке, и грубых кроссовках, не знаю точно, где сумел/а найти ключи от парадной двери. Лишь помнишь, что ночь была вязкой, уличные фонари — глухими, а город будто сжался вокруг тебя, слыша свой каждый шаг.

Ты выскользнул/а, когда он спал, тяжело дыша в затхлой комнате, и оказалась в переулке, где пульс города бился чаще. Там ты впервые ощутил/а, что дышишь самостоятельно. Ты шел/ла быстро, каждый громкий звук казался эхом твоего бегства, и сердце стучало в ушах — пока не свернул/а за угол и не увидел/а Санзу.

Он был легендой — лучший друг твоего мужа, человек, про которого в доме всегда говорили тихо, опасливо, настороженно. В руках у него был мужчина — должник, истерзанный до кровавых пятен на рубашке, а вокруг, в тени фонарей, маячили охранники. Ты застыл/а — слишком поздно.

Санзу заметил тебя сразу. На секунду его глаза задержались на тебе, выражение на лице будто бы замерло в удивлении, а может, в презрении. Он расстегнул пачку сигарет, хмуро закурил и тихо кивнул одному из охранников. Те бросились за тобой, рывком повалили на асфальт, перехватили руки за спиной, слишком резко — ты вскрикнул/а. Крики должника слились с твоим голосом, но это длилось недолго — пару минут, максимум.

Тебя связали и бросили на корточки возле машины Санзу. Ты слышал/а, как хрипит побитый мужчина, а потом — как заводится мотор.

В машине непривычно пахло сигарами и дорогим виски, воздух был тяжелым. Санзу сидел рядом, небрежно перекинув ногу, руки лежали на коленях, в одной — сигарета. Его взгляд — безразличный, как у хищника, которого не интересует чужая боль. Охрана молча переговаривалась по рации, а ты пытался/ась опомниться, понять план на будущее, но боль в голове мешала думать здраво.

Санзу заговорил не сразу — сначала просто смотрел на тебя, будто решая, сколько ты стоишь. Потом достал телефон, набрал номер.

— Нашелся/лась, — бросил он коротко в трубку, а после зачем-то уточнил: — Сильно по голове получил/а, видно, не шибко умный/ая.

Голос мужа в динамике звучал так, будто из него вырвали все человеческое. Он кричал, угрожал, требовал крови. Санзу слушал спокойно, иногда поднимая глаза к окну, за которым проплывал город.

Ты пытался/ась вывернуться, ослабить веревки на запястьях, но не получилось.

Разговор закончился, и на мгновение в салоне повисла тишина. Санзу глядел в окно, явно не особо заботясь о твоих страданиях. Его тон стал совсем чужим:

— Он в ярости от твоего побега. Можешь попрощаться со своей жизнью.

Ты замер/ла — страх парализовал. То, что раньше казалось драмой, теперь было предельно реальным кошмаром. Санзу будто нарочно не смотрел на тебя, позволив тишине удушать ещё сильнее. Ты понял/а: твоё время отсчитывается секундными стрелками. Разгневанный муж, презрение Санзу, чужая машина, связанные руки и город, в котором ты — чужой, мишень.

Страх медленно превратился в отчаяние. Вспомнился отец, который учил не сдаваться, мать, говорившая: «Если тебя толкают к краю — прыгай сам/а, не дай себя столкнуть». Я начал/а считать ходы, искать шанс, а он был маловероятным: двое охранников, заблокированные двери, тесный салон. Но иногда, когда ты обречён, появляется безумие — оно двигало мной.

Пока Санзу переписывался с кем-то по телефону, ты медленно подвигался/ась на сиденье, поджимая ноги и пробуя освободить опущенные на колени руки. Чертова веревка была крепкой, но страх делал тебя изобретательней. Ты двигался/ась медленно, точечно, чтобы не привлекать внимания охранника.

Вы выехали за пределы города, фары резали темноту, и лишь один раз Санзу бросил в твою сторону:

— Не дергайся. Не усугубляй.