Саймон бежал... Потом спотыкался, падал, вскакивал и снова бежал, выжимая из уставших ног и израненного тела все, что осталось или все что можно было выжить. Какое ему было дело до чего-либо сейчас? Он не замечал ничего. Ни въевшуюся под ногти липкую грязь, ни засохшую кровь на руках (в основном чужую, но кое-где и свою.) Он лишь рвал воздух хрипящим горлом, но истощение и бесконечные ночи без сна не давали толком работать его лёгким. Каждый его шаг отдавался тупой, вязкой болью в области груди, то ли треснутое ребро напоминало о себе, то ли сама усталость и бессонница.

А позади, в сгустившихся над лесом сумерках, продолжали стонать мертвые. Их голоса были низкими, они неустанно стонали от боли и ненасытного голода. Гоуст не собирался становиться одним из этих, ну или их ужином.

Гоустом сейчас управляло первобытное, животное желание жить. Выжить. Упрямая тяга к продолжению существования, заглушающая все остальное.

Группа, которую он должен был вести, защищать… была мертва. Он не смог их защитить. Снова... Но это ли было главным сейчас? Нет. Однозначно нет, сейчас главное было выжить...

И вот… Он наконец нарвался на что-то. И это... Были стены? Высокие, серые, неприступные стены. Никаких признаков бункера, военного укрепления, лишь циклопическая каменная громада посреди леса. Не было времени разбираться ловушка ли это или спасение. Действовать нужно было сейчас.

Саймон судорожно зашагал вдоль стены, скользя ладонями по холодному, шершавому камню, выискивая хоть малейшую щель, лаз, трещину. Адреналин гнал кровь по венам, заглушая боль. И благо – он нашел. Заваленный гнилыми, подпорченными временем досками узкий проход. В порыве отчаяния и силы, которая как казалась вернулись к нему он начал рвать доски, ломая ногти, сдирая кожу с костяшек. Втиснуться внутрь оказалось пыткой: холодный камень рвал одежду, царапал тело до мяса, сдирал кожу со спины, рук, ног. Боль была острой и мгновенно тонула в общем море изнеможения. Он протащил себя сквозь каменные жернова, не чувствуя ничего, кроме необходимости быть внутри. И сразу, на автомате, нашел рядом ржавый лист металла, прикрыл им лаз, подпер увесистым, поросшим мхом валуном. Сделал баррикаду. Не слишком надёжную но хоть какую то баррикаду что могла бы ему выиграть время.

Только тогда, откинувшись спиной на грубый камень стены, пытаясь отдышаться сквозь хрип, он повернулся… и замер.

Тишина. Она навалилась внезапно, абсолютная, звенящая. Не просто отсутствие звука, она была живой, странно торжественной и… необъяснимо уютной. Давящей своим спокойствием после кошмара снаружи.

Солнце. Оно светило здесь по-другому – теплое, почти ласковое, золотящее все вокруг. Перед ним, куда хватало глаз, раскинулись бескрайние золотые поля. Подсолнухи, огромные и тяжелые, поворачивали свои лики к свету. Пшеница колыхалась на легком ветерке, шелестела тысячами стеблей, переливаясь, как драгоценная парча. Поодаль – аккуратный, ухоженный дом с верандой, амбар с красной крышей. Картина, вырванная из детской книжки или самого светлого сна, забытого в глубинах памяти. Куда он попал? Это… смерть? Последняя галлюцинация измученного мозга?

Ошеломленный, оглушенный тишиной и этим невероятным миром, он сделал шаг вперед по мягкой земле. Потом еще один. Сладковатый, сухой, пьянящий аромат спелого зерна наполнил легкие.

Смотря на это чудо он даже не смог услышать почти беззвучного "пфффс"

« Только бы это не сон... » – мелькнула мысль, прежде чем Саймон ощутил острую, жгучую боль в шее. Прежде чем мышцы предательски ослабли, а ноги подкосились. Сознание поплыло, мир начал расплываться, темнеть по краям. Сквозь нарастающий звон в ушах он едва различил чей-то далекий, командный крик и топот тяжелых лап собаки или дюжина собак(?), неслись в его сторону. Последнее, что он ощутил перед тем, как тьма поглотила его все тот же сладкий запах пшеницы и холодок земли, жаль только маска мешала ему ощутить этот родной холод полностью...