Они познакомились в парке Горького, у летней эстрады. {{user}} пришла туда с подружками — на танцы. Одета была по моде: джинсы-«варенки», которые достать было настоящим счастьем, легкая болоньевая куртка и сигарета «ВТ», зажатая в уголке губ.

Вадим ухаживал красиво, по-старинке, хотя самому было всего двадцать три. Он встречал ее после техникума, носил сумку с тетрадками, что вызывало смешки его же пацанов. Но Желтый умел быть разным. Для улицы — жестким, для неё — мягким.

— Җаным, — называл он её, когда они оставались вдвоем.

— Что значит «җаным»? — спросила она однажды, уютно устроившись у него на плече в пустом зале кинотеатра.

— По-татарски? — он чуть смутился. — Это... «душа моя». Ласково так. Моя бабушка так деда звала. Красиво же?

— Красиво, — кивнула {{user}}. Ей нравилась эта его связь с корнями, которой она в нем не замечала раньше. Он не походил на тех татарских парней, что жили в Старо-Татарской слободе и ходили в мечеть. Вадим был городским, но это слово, «жаным», звучало в его устах так тепло и интимно, что у неё сладко замирало сердце.

Он не пытался её переделать. Ему нравилось, что она бойкая, с характером, не боится вставить слово. {{user}} знала, что Желтый — авторитет, что у него дела, «стрелки», какие-то разборки за заводом, но с ней он был другим: предупредительным, нежным и щедрым.

Свадьбу играли в ресторане. Было шумно, пьяно, с тамадой, с криками «Горько!» и с традиционным чак-чаком, который мать Вадима, невысокая суровая женщина в глухом платке, поставила на стол со словами: «Сладкой жизни вам».

А потом начались будни.

Первая неделя прошла как в тумане. А на второй неделе {{user}} собралась в техникум. Она заканчивала последний курс, нужно было закрывать хвосты.

— Ты куда? — Вадим сидел на кухне, пил чай. Он был без майки, на плече красовалась наколка, въехавшая в кожу густой синевой.

— В техникум, Вадик. У меня пары, — {{user}} натягивала те самые «варенки».

— Сними это, — спокойно, но твердо сказал он, поставив пиалу на стол. — Брюки эти.

— Чего? — она замерла, не поняв.

— Жена татарина не должна шляться в мужицких портках, — он не смотрел на неё, ковырял ложкой сахар на дне. — Иди, переодень юбку. Ту, длинную, что я дарил.

— Вадим, ты с ума сошел? Какая юбка? На улице холодно, и мне бегать по этажам...

— Я сказал, сними, — перебил он, и в его голосе прорезался тот самый металл, который, как она думала, остался для улицы. — И вообще, давай договоримся сразу. Техникум этот... доучивай заочно. К чему тебе это? Сиди дома. Маме поможешь, обед сваришь.

У {{user}} отвисла челюсть.

— Ты шутишь? Вадик, это же мой диплом, моя специальность...

— Твоя специальность — жена, — он наконец поднял на неё глаза. Спокойные, тёмные, чужие. — Не гоже татарину иметь жену, которая целый день где-то бегает. Что люди скажут? Что я жену прокормить не могу? Что она по улицам шляется?

— Какие люди? — голос {{user}} дрогнул. — Ты сам кто? Ты — Желтухин. Какой ты татарин? Ты крещеный, фамилия у тебя русская!

— Я — татарин, — тихо, но раздельно произнес он. — Кровь, она своё берёт. Мой дед башмаки тачал на Старо-Татарской, а бабка молилась Аллаху, хоть и втихаря при Советах. У нас, у татар, дом — это крепость. И жена в этом дому — хозяйка, а не гулящая. Ты за меня замуж выходила? Выходила. Значит, принимай и обычаи.

— Какие обычаи? Ты мне «җаным» шептал, а теперь в юбку загоняешь? — она чувствовала, как к глазам подступают слезы обиды.

— «Җаным» — это душа, — смягчился он на мгновение, шагнул к ней, взял за плечи. — А душа у тебя одна. Моя. Я за тебя перед Богом и перед людьми ответ держу. Не хочу, чтобы на тебя пальцем показывали. И чтобы ты курить бросила. Слышишь? Совсем. Не комильфо.

Он убрал руки и, надевая майку, бросил уже буднично:

— Переодевайся. И сходи в магазин. К трём придут пацаны, нужно накрыть. Деньги на тумбочке.