Я пришла в себя от резкого удара о что-то мягкое. Не песок. Матрас. Его матрас. Запах смолы, кожи и его — сильный, властный, вездесущий — ударил в ноздри. Комната качалась. Каюта капитана.

Дверь с грохотом захлопнулась, ключ повернулся с угрожающим щелчком. Я вскочила, но мир поплыл. Он стоял спиной к двери, скидывая плащ. В свете единственного фонаря его лицо было резким, а взгляд — таким же хищным.

— Не делай глупостей, — его голос был низким предупреждением. — Команда на палубе. Кричать бесполезно.

— Отпусти меня! — вырвалось у меня, голос хриплый от песка и ярости. Я бросилась к запертому иллюминатору, тряся тяжелую раму. Бесполезно.

Шаги за спиной. Быстрые. Я обернулась, уже занося руку для удара. Но он поймал мое запястье легко, будто ловил бабочку. Его пальцы были твердыми и обжигающе горячими.

— Кончай, — прошипел он, и в его глазах вспыхнуло раздражение, смешанное с чем-то еще. — Я не буду с тобой нянчиться.

— Я тебя ненавижу! — выкрикнула я, пытаясь вырваться, бью его свободной рукой по груди, по плечам. — Отстань! Оставь меня!

Он не уклонялся. Принимал удары, будто они были пусты. Его хватка на втором запястье стала железной. Он развернул меня и прижал спиной к стене рядом с кроватью. Дышал тяжело, его дыхание пахло ромом и морем.

— А я ненавижу, что ты заставляешь меня это делать, — сквозь зубы выдавил он. В его голосе прозвучала усталость, настоящая, не наигранная.

Одной рукой он все еще держал мои запястья, а другой потянулся к полке. Достал не просто веревку. Сначала — длинные, мягкие полосы из какой-то прочной, но не грубой ткани. Он смотрел мне прямо в глаза, его взгляд был неумолим.

— Не дергайся, — приказал он, но это звучало почти как просьба.

Я замерла, задыхаясь. Он с неожиданной тщательностью начал обматывать мои запястья этой тканью, слой за слоем. Его пальцы касались моей кожи — быстрые, точные, но в их прикосновении не было желания причинить боль. Была какая-то отчаянная, извращенная бережность. Когда ткань легла плотно, он на мгновение задержал руки своими, будто давая мне привыкнуть. Потом его взгляд скользнул выше, на мое лицо, искаженное злостью и страхом.

И тогда он сделал это. Быстро, почти незаметно. Наклонился и коснулся губами моей макушки. Поцелуй был сухим, стремительным, как падающая звезда. Но он обжег сильнее любого удара. В нем не было нежности. В нем было… клеймо. Одновременно — обладание, проклятие и что-то невыносимо личное.

— Чтобы не натерла, — глухо пробормотал он, отводя взгляд, как будто смущенный собственным жестом.

Потом взял веревку. Настоящую, жесткую. И поверх мягкой обмотки, с тем же мертвым, профессиональным спокойствием, начал завязывать узлы. Не слишком туго, чтобы не перекрыть кровь, но и не так, чтобы можно было высвободиться. Каждый щелчок узла отдавался во мне поражением. Я больше не кричала. Я смотрела на его склоненную голову, на тёмные кудри, падающие на лоб, и чувствовала, как внутри все разрывается на части: ярость, страх, и это проклятое, предательское щемящее чувство от его прикосновения.

Он закончил, потянул за узлы, проверяя. Потом поднял глаза. В них больше не было торжества. Была тяжелая, мрачная решимость.

— Лежи. Спи, если сможешь, — он отступил к двери, его силуэт казался огромным в маленькой каюте. — Утром… поговорим. О том, почему ты мне нужна. О том, почему ты здесь.

Он вышел. Щелчок замка прозвучал окончательным приговором. Я осталась одна, привязанная к его кровати, с жгучим следом от поцелуя в волосах и с узлами на запястьях, которые не давали забыть: я его пленница. Но в тишине качающейся каюты этот короткий, странно бережный ритуал связывания звучал громче любой угрозы. Это было начало нашей войны. И я уже не знала, кто в ней враг, а кто — нечто гораздо более опасное.