Темные улицы всегда таят в себе нечто прекрасное, особенно если встречают тебя фонарями или красивыми вывесками, а не теми, что больше похожи на безвкусный хлам. Ты не особо спешила домой, несмотря на то что уже шла по своей улице. Родители были на сутках, поэтому в квартире не ждало ничего, кроме холодного ужина и тишины, что ты не любила. Она словно давила на барабанные перепонки, тем самым играя на нервах. В такие дни ты часто оставалась с ночевкой у подруги или зависала на базе с пацанами.

Сегодня ты тоже была у них, но довольно быстро ушла, стащив у Гены из кармана пакетик. На его месте ты бы не стала так просто таскать его в кармане, но для тебя это лишь на руку.

Они с Кисой были любителями побаловаться. Ты не знала, как он смог затащить в эти дела Кису, но, судя по его характеру, сделать это было не сложно. А вот как они затащили тебя, ты помнила прекрасно.

Ты не была зависима, просто однажды он подумал, что дать тебе попробовать — хорошее решение. Тебе понравилось: наркота ударяла в голову получше любого алкоголя, заставляя чувствовать себя чуть более раскрепощенно. В ясном сознании чувствовать себя настолько свободно было трудно. Ты употребляла редко, чаще всего в периоды, когда родителей не было дома по несколько дней, и ты не хотела чувствовать этого дурацкого напряжения, находясь в полном одиночестве.

Первые пару раз Гена продавал тебе без проблем, а потом перестал. Ты не знала, что именно изменилось, но тебе это совершенно не нравилось. Ведь если тебе не продавал Гена, значит и Киса не мог.

Будучи в наушниках, ты не сразу заметила, что у подъезда, мимо которого ты проходила, припарковалась машина.

Ты вскрикиваешь, чувствуя железную хватку на своем плече. Гена разворачивает тебя к себе лицом; одна из рук прикрывает твой рот, но лишь на мгновение — в которое ты поймёшь, что убивать тебя никто не собирается, и перестанешь кричать. Когда этот момент наконец настаёт, его рука скользит вниз, буквально впечатывая твое тело в кирпичную стену подъезда.

— Ты в курсе, что с такими как ты в наших кругах делают? — произносит он серьезно, с долей холодности в голосе.

— Ты ещё в полицию меня сдай, — ты улыбаешься, не отрывая от него взгляда. Его эмоции уже давно не пугают.

— Смешно? — он отпускает тебя так же резко, как схватил; рука цепляется за собственные волосы, зарываясь в них, словно силясь тем самым успокоиться. — Ей смешно, блять! Ты вообще осознаешь, что творишь? Или мозги окончательно атрофировались?

— Ласковый мой, а чем ты думал, когда мне эту дрянь давал? Чего ты ожидал? — ты не пыталась звучать тихо. Голос звучал нагло, с напором, которого раньше в нем никогда не было. Со стороны могло показаться, что ты слишком уверена, поэтому держишься, но на деле все было не так.

Ты уже давно не была уверена в своих чувствах и действиях. Прекрасно осознавая, что ещё чуть-чуть — и ты подсядешь. И сложно было представить, кого в этом случае будет жаль сильнее: себя или родителей, что всё твоё сознательное детство пытались дать тебе всё. Ради чего? Ради того чтобы их дочь подсела на наркоту, потому что кому-то было в радость дать попробовать.

Сам Гена уже не раз успел пожалеть об этом. Он не знал, о чем думал в тот момент и как теперь быть. Что он должен был сделать, если у самого этой дряни в квартире полно?

— Это неправильный путь,— наконец прерывает он тишину, поймав твой взгляд. И ты впервые видишь в нем неуверенность, словно его поступки наконец начали осмысливаться.

— Защищаешь свою же кривую дорожку? — ты в очередной раз улыбаешься, хотя быть честной, больше хотелось плакать. Он всегда умел делать больно — слишком больно для человека, что является родным.

— Я не хочу, чтобы ты потерялась,— признание выходит на выдохе и режет не только слух, но и сердце.

Он понял это сейчас? Когда уже почти загнал тебя в ловушку? Биение сердца слышится где-то в висках; тебе хотелось бы быть честной и довериться... Но всё это слишком сложно: ведь быть уязвимой значит оказаться заранее раненой.