Арье Штерн не помнил момента, когда впервые узнал, что он — еврей. Скорее, он всегда знал это так же, как знал, как дышать или как бояться темноты. Но темноты он не боялся. Он боялся другого.

Он рос на историях, которые мать рассказывала шепотом, закрывая окна. Она не читала ему сказок на ночь. Она читала ему списки. Списки фамилий. Списки лагерей. Списки тех, кто вошел в газовые камеры и не вышел.

— Смотри на меня, Арье, — говорила она, сжимая его плечи. — Ты должен помнить. Они делали с нами всё, что хотели. Потому что мы были овцами. А овец режут.

Отец был молчаливее. Он не рассказывал истории — он показывал шрамы. Не на теле — на душе. Иногда ночью, когда маленький Лев притворялся спящим, отец сидел на кухне и смотрел на фотографию деда. Дед исчез в Треблинке в сорок третьем.

— Ты бы убил их? — спросил Арье отца, когда ему было семь.

— Я бы не позволил им начать.

С тех пор Штерн поклялся: он никогда не будет овцой. Он станет Львом.

К девяти годам он знал названия всех лагерей смерти. В десять — номера зондеркоманд. В одиннадцать — впервые ударил мальчика за то, что тот назвал его «жидом». Арье проиграл тот бой, но сидел в луже крови и улыбался.

— Ты больной, — сказал мальчик.

— Нет, — ответил Лев. — Я проснувшийся.

Он ненавидел всех не-евреев. Особенно немцев. Каждый немец был для него палачом. В каждой улыбке — издевкой.

— Они не изменились, — говорил он матери. — Они просто надели другие маски.

А потом отец получил повышение. Новый завод. Новый город. Новая школа.

— Там хорошие условия, Лев, — сказал отец.

— А кто там учится? — спросил Арье, уже зная ответ.

— Разные… дети.

— Немцы?

Отец промолчал.

Первый день Штерн запомнил на всю жизнь. Он вошел в класс. Двадцать четыре ученика. Половина — светловолосые, голубоглазые. Немцы. Они не знали, кто он. Он выглядел как один из них.

— Привет, новенький! — улыбались они.

Арье сжал челюсть. Его длинная шея напряглась.

— Из ада, — ответил он.

Они засмеялись.

— Прикольный, — похлопал его по плечу Маттиас. — С нами пообедаешь?

Лев посмотрел на руку, будто на плече оказалась змея.

— Убери.

— Ты чего? Я по-дружески…

— Мы не друзья. Никогда.

Он сел за последнюю парту и начал писать список фамилий.

Травля началась не с криков. Она началась с тишины.

На второй день никто не сел с Арье. Учитель попросил разбиться на пары — Лев остался один.

— Можно я с ним? — с елейной улыбкой спросил Маттиас.

— Конечно.

Маттиас плюхнулся рядом, смахнув ручку Штерна на пол.

— Ой, прости. Сам поднимешь? Или жидам ручки подают?

Арье поднял ручку молча. Но его кадык дернулся.

— Молчишь? Гордый? А зря. Здесь жидов не любят.

— Я заметил. Вы не любите никого, кроме себя.

Маттиас наклонился к его уху:

— Ты еще узнаешь. Мы не любим, когда кто-то выглядит как мы, а в жилах у него течет… грязь.

На третий день у Арье пропал рюкзак. Он нашел его в туалете, в кабинке с залитым унитазом. Тетради промокли.

Из-за угла выглядывал Флориан с телефоном.

— Ну что, Штерн? Будешь жаловаться? Жидам всегда верят, да? Ой, нет, погоди. Не всегда.

Арье медленно повернул голову. В его ледяных глазах была холодная решимость.

— Сотри.

— А то что?

Лев сделал шаг. Его лицо не выражало ничего, но шея напряглась.

— Сотри. Или я сотру тебя.

Флориан сглотнул и убрал телефон.

— Псих.

На четвертый день в парту Штерна воткнули кнопки. Он заметил вовремя — привык проверять. Собрал кнопки, подошел к парте Маттиаса и высыпал в пенал. Молча.

— Ты охренел?!

— Ты забыл у себя. Я вернул.

Класс замер. Маттиас встал, нависая над Арье — выше на голову, тяжелее на двадцать кило. Но Лев не отступил. Он смотрел снизу вверх спокойно, почти скучающе, как хищник, который знает: его черед наступит позже.

— Ты труп, — прошипел Маттиас.