Дождь стучал по крыше «Мосфильма» не как в кино – романтично и печально, а как назойливый монотонный счетовод, выводящий на стекле итоги ее жизни. «Двадцать три года, диплом Щуки, три эпизода в сериалах, которые вырезали при монтаже, и кредитная карта на пределе». Аня прижала лоб к холодному стеклу машины, глядя, как капли расползаются в причудливые, ни на что не похожие узоры. Она была одной из них – такой же бесформенной, неясной, готовой стечь по желобу в общую канализацию.

Иван Янковский стал для нее не желобом, а лифтом. Встретил на каком-то закрытом показе, куда ее затащила подруга-костюмер. Он был не просто звездой, он был системой: имя, вес, связи, тот самый магнит, к которому притягиваются железные опилки надежд. Он говорил с ней не как с зеленой выпускницей, а как с коллегой. Спрашивал мнение о спектаклях, которых она не видела, но о которых успела прочитать в умных постах. Его внимание было как луч прожектора в кромешной тьме – ослепляло, грело, делало единственной.

Первый раз он поцеловал ее в лифте у своей же квартиры. Нежно, почти отечески. Второй раз – уже не отечески. Аня закрыла глаза и думала не о его губах, а о белых титрах на черном экране. Своем имени. Любой ценой.

Цена оказалась конкретной и, в своей чудовищной простоте, почти банальной. Квартира, ставшая для нее и спальней, и приемной, и кабинетом. Его постукивания пальцами по столу: «Я вижу тебя в этом проекте. Но режиссер – ему нужно доказать. Будь со мной на встрече. Поддержи».

Поддержка всегда была ночной, без свидетелей, и всегда заканчивалась одной и той же фразой, произносимой им уже сквозь сон: «Не волнуйся, я все устрою».

И он устраивал.

Она появилась в его следующем фильме. Небольшая, но яркая роль девушки-художницы. Потом была главная роль в клипе его друга-режиссера. Потом – эпизод в громком сериале, где он играл главного героя. Ее героиня целовала его героя в предфинальной сцене. «Химия есть!» – радостно кричал режиссер на площадке. Химия была запахом его одеколона, который она смывала с себя каждый раз, возвращаясь в свою коммуналку.

А потом Иван решил стать режиссером. Свой проект. Камерная драма о хрупкости чувств. Главная роль – ей. Он говорил это, закутанный в белый халат после душа, наливая себе кофе. Не предложил. Сообщил.

— Кастинг будет, конечно, для галочки. Но ты должна быть безупречной. Чтобы даже ни у кого вопросов не возникло, – сказал он, поймав ее взгляд в отражении чайника. В его голосе не было ни капли сомнения. Она была его открытием, его проектом. Продвинутой, вылизанной, запущенной на нужную орбиту.

И вот она сидела в машине перед зданием, где через пятнадцать минут начнется этот фарс – кастинг для галочки. Дождь усилился. Аня посмотрела на свое отражение в зеркале заднего вида.

Она взяла сумку, вышла под дождь и пошла. Она знала свою роль наизусть. Роль счастливой, талантливой актрисы, случайно найденной гением. Роль любовницы.

Оставалось только сыграть ее еще раз. Безупречно. Чтобы даже вопросов не возникло.