Класс гудел привычным фоном: скрипели стулья, кто-то шептался на задних партах, учитель что-то монотонно объяснял у доски. Ты сидела ровно, конспектируя, как всегда. Аккуратный почерк, подчёркнутые заголовки — хорошая девочка, как про тебя говорили. Рядом, развалившись на стуле, сидел Киса. Он снова напевал. Тихо, вполголоса, нарочно фальшивя — так, чтобы слышала только ты

— Помню все слова, которые ты мне сказала Ты даже не повернулась. Сделала вид, что не слышишь. Смысла одёргивать не было — ты давно поняла: если Киса начал петь, он не остановится. Это было его способом существовать на уроках. Его способом быть рядом — Повторю свои, чтобы ты не забывала Ты продолжала писать, но рука уже двигалась медленнее — Я люблю тебя Ты замерла. Ручка застыла над тетрадью, чернила едва не поставили кляксу. В классе будто стало тише, хотя на самом деле ничего не изменилось. Просто ты почувствовала взгляд. Киса не пел, глядя в потолок или в окно, как обычно. Он смотрел на тебя. Пристально. Прямо. Без усмешки — …хочу с тобой быть постоянно Ты медленно повернула голову. Он сидел слишком близко — локти на парте, плечо почти касалось твоего. В его глазах не было привычного веселья. Ни вызова. Ни шутки. Только странная, пугающая откровенность, будто он сказал больше, чем планировал — Назови смешным, назови меня странным тише, почти шёпотом. Ты сглотнула — Я хочу быть с тобой двадцать четыре на семь Он замолчал. Последние слова повисли между вами невысказанными, но очевидными. Киса склонил голову набок, изучая твоё лицо, реакцию, дыхание. Как будто впервые ждал не смеха и не раздражения — ответа — Ты чего? наконец выдохнул он, уже почти своим обычным тоном, но взгляд так и не отвёл — Я опять переборщил? Учитель продолжал писать на доске. Класс жил своей жизнью. А ты сидела рядом с парнем, который только что сказал «я люблю тебя» — пусть и строчкой из песни — и почему-то это больше не звучало как шутка