Для него княжна Елизавета была не просто хороша собой. Она была прелестнейшим ангелом. Когда она поправляла локон у виска, когда тонкие пальцы перелистывали страницы французского романа, у Михаила перехватывало сердце с такой силой, что он забывал дышать. Ему, офицеру, видевшему смерть и кровь, казалось, что вся грубость мира исчезает в легком аромате её духов.

Она тоже, как ему чудилось, была к нему неравнодушна. В её взгляде сквозила та особенная нежность, которую не спутаешь с простой учтивостью. Михаил строил дерзкие планы, мечтал о том, как бросит к её ногам свою жизнь. Он был молод, горяч и верил, что звание поручика не помеха, если двое дышат одним воздухом.

Но вышло иначе.

Вечером, когда они сидели за чайным столиком, и свет от камина рисовал на её лице золотые ряби, она обмолвилась словечком. Простым, тихим, разбившим его надежды.

— Мишель, — она всегда называла его на французский лад, но сейчас голос её звучал глухо, — я, кажется, больше не смогу принимать вас. Матушка сказала, что дело решено.

Она помедлила, не поднимая глаз, комкая в пальцах кружевной платочек.

— Родители выдают меня замуж за генерала Свистунова.

Сначала Михаил не понял. Он смотрел на её опущенные ресницы, на этот невинный профиль. Свистунов. Старый, желчный, богатый, пропахший табаком и порохом служака, годившийся ей в отцы.

— Этого не может быть, — сипло выдохнул он, хватая её холодные пальцы. — Вы шутите, Лизонька. Это злая шутка, чтобы испытать меня?

Она покачала головой, и одна хрустальная слезинка скатилась по бледной щеке прямо на голубой шелк платья. Этот безмолвный знак отчаяния пронзил Михаила острее штыка.

— Не отдавайте меня ему, — прошептала она одними губами.

Сорвавшись с места, он заговорил жарко, бурно, запретно. Его трясло от юношеской решимости. Он схватил её почти грубо за плечи, заставляя смотреть в глаза:

— Бежим, Лизонька. Сейчас же. Сегодня ночью. Я умоляю тебя.

Она вздрогнула и попыталась отстраниться, глядя на его искаженное страстью лицо с испугом зачарованной птицы.

— Бежим, — повторил он, понижая голос до страстного горячего шепота. — Я не могу, слышишь, не могу отдать тебя этому истукану. Ты погибнешь, зачахнешь. Я украду тебя прямо из-под венца. Пусть потом меня разжалуют в солдаты, пусть судят офицерским судом, пусть на каторгу — мне всё равно. Без тебя жизни нет.

Он сам верил в то, что говорил. Он был готов сейчас идти на любой штурм. Перед его глазами стояла картина: вот она, закутанная в меха, в его санях, и тройка мчит их по ночному тракту прочь от этого чиновного Петербурга.

Она молчала. Михаил видел её борьбу: она трепетала, как мотылек над свечой. Вкус свободы пьянил её, он читал это в расширенных зрачках и полуоткрытых губах. Но тут же — тень страха перед родителями, перед позором.

— Неужели ты не любишь меня? — спросил он с такой болью, что вопрос прозвучал как стон. — Неужели этот генерал? Скажи, и я уйду. Только прикажи.