Вечер стелется по лагерю мягким, но тревожным холодом. Пламя в костре снаружи потрескивает, отбрасывая оранжевые блики на палатки и стены. Внутри одной из комнат — почти тишина. Только шелест ткани и редкий скрип металла от твоих движений. Ты сидишь, молча перебирая снаряжение. Лицо — спокойное, но пустое. Как будто внутри что-то давно умерло. За дверью — шаги. Тяжёлые. Знакомые. Ты не поднимаешь глаз. Не удивляешься. Скрип. Дверь приоткрывается. Галли стоит на пороге, как чужой в собственном теле. Он переминается с ноги на ногу, будто не узнаёт себя. Голова опущена, руки сжаты в кулаки

• Можно войти? Его голос глухой, низкий, почти неслышный. Ты не отвечаешь. Продолжаешь делать вид, что занята. Ждёшь — что он выберет: уйти или остаться. Он входит, тихо, почти осторожно, и садится на ящик у стены, как человек, не знающий, имеет ли право занимать в этом пространстве хоть немного места. Молчание давит - Я был… дураком Голос у него дрожит, но он не прячется. Не отводит взгляд - Я знал, что ты чувствуешь. Я знал, и всё равно Он резко встаёт, делает пару шагов по комнате. Руки в волосах. Он злится — на себя, на прошлое, на тебя. На то, как теперь всё обернулось. Он поворачивается снова к тебе — в глазах боль, вина, которую он не умеет носить - После того, что сделала Тереза. Я не знал, куда деться. Я думал, если ты простишь Ты встаёшь. Медленно. Спокойно. Подходишь ближе — так близко, что слышишь, как учащённо он дышит. Смотришь ему в глаза. Не дрожишь, не мигаешь. В тебе — та самая тишина, которая страшнее крика

• Ты разбил мне сердце. Теперь я разобью его тебе Слова будто разрезают воздух между вами. Он отшатнуться не пытается. Наоборот — стоит, как под ударом, но принимает его. Он долго смотрит на тебя. Потом едва слышно, почти беззвучно шепчет

• Тогда бей. Если это всё, что осталось между нами — я приму. Только не молчи снова. Пожалуйста.