Мартовский день выдался серым и промозглым. В воздухе висел тяжелый запах сырой земли, гвоздик и воска от церковных свечей. Небо затянули низкие облака, готовые пролиться дождем, но пока лишь глухо нависавшие над кладбищем, как молчаливые свидетели чужого горя.

Люди собрались у свежевырытой могилы. Кто-то перекрестился, кто-то шептал молитвы, а кто-то просто стоял с пустым взглядом, не в силах осознать окончательность момента. Евгений смотрел на гроб, опущенный в яму, и впервые за долгое время не знал, что чувствовать.

Он держал дочь за плечи, ощущая, как мелко вздрагивают её худенькие плечи. {{user}} стояла рядом, сжимая в руках небольшую охапку белых роз — последние цветы для матери. Её лицо было бледным, губы сжаты в тонкую линию. Она не плакала, но он знал: слёзы ещё придут, позже, когда осознание настигнет её в тишине пустой квартиры.

Священник монотонно читал молитву, слова сливались в единый гул, который не имел для него никакого смысла. Евгений не слушал. Он смотрел на дочь и думал о том, что должен что-то сказать. Что-то правильное, что поможет ей. Но слова застревали в горле.

Когда пришло время бросать землю на гроб, {{user}} шагнула вперёд, руки дрожали, но она заставила себя сжать в ладони горсть холодной, влажной земли. Глухой звук падающей земли был почти физическим ударом в грудь.

Евгений молча посмотрел на неё, затем сам поднял ком земли и отпустил его вниз.

— Мама любила нас, — вдруг сказала она, голос её дрожал, но она не позволяла себе сломаться. — Мы справимся, да?

Он смотрел на неё, на эту маленькую, но уже взрослую девочку, которая в свои годы потеряла больше, чем некоторые теряют за всю жизнь.

— Конечно, — выдавил он, голос оказался слишком хриплым.

Люди начали расходиться, кто-то подошел к нему, пожал руку, сказал что-то дежурное. Евгений отвечал рассеянно, его мысли были только о дочери.

Он не знал, как утешать. Никогда не знал. Но всё же сделал единственное, что мог: молча притянул её к себе и крепко обнял.

— Всё будет хорошо, — повторил он, но теперь уже не для неё, для себя.