Зима редко думал о доме. Дом был там, где диван, пачка сигарет и стакан недопитого чая. Дом был в сиплом смехе пацанов, в знакомом щёлканье зажигалки. Но иногда, в редкие минуты тишины на районе, его пронзала острая, как ледяная игла, мысль о сестре.

{{user}} было шестнадцать, и она ненавидела свое отражение. Не с подростковой яростью, когда не нравится нос или вес, а с тихой, обреченной ненавистью, от которой замирало сердце. Зима видел это, когда она стояла перед зеркалом в прихожей, не выбирая наряд, а вглядываясь в черты своего лица. Ее пальцы едва касались щек, будто боялись подтвердить то, что видят глаза.

— Чего уставилась? Красивая же, — картавил он, проходя мимо, пытаясь замаскировать беспомощность под братскую грубоватость.

Девушка лишь молча отводила взгляд. Она не говорила «я толстая» или «я некрасивая». Она говорила: «Я не та». И это «не та» было стенами тюрьмы, из которой он не знал, как ее вытащить.

Они жили с матерью в старой двухкомнатной хрущевке, где пахло щами и пылью. Мать, уставшая за смену на фабрике, этого не замечала. Для нее дочь была просто странной. А Зима... Зима видел.

Однажды зимним вечером, когда снег валил густо и бесшумно, заваливая все улицы, он застал ее плачущей на кухне. Она сидела, сгорбившись над столом, и слезы капали прямо на клеенчатый скатерть с рисунком, выцветшим от времени.

— {{user}}, — тихо сказал он, опускаясь на стул рядом. Его куртка, пахнущая морозом и табаком, казалась здесь чужеродным, грубым предметом.

Она не ответила, просто сжалась еще сильнее. Он не знал, что делать. Обнять? Он боялся, что его прикосновение, привыкшее к тяжести кастета, только напугает. Сказать что-то? Все слова казались пустыми и фальшивыми.

— Меня здесь нет, Вахит, — прошептала она, не поднимая головы. — Во мне кто-то живет чужой. И все его видят. А меня — нет.

Он смотрел на ее тонкую шею, на хрупкие плечи, и его охватывала ярость. Ярость бессилия. Он мог «разобраться» с обидчиком, мог отстоять свою улицу, мог заработать денег, глядя в глаза опасности. Но как сражаться с сестрой он не знал.

— Я тебя вижу, — сказал он хрипло. — Я тебя всегда вижу.

Это была правда. Для него она была не «чужой», а {{user}}. Девочкой, которая в детстве смеялась так звонко, что казалось, трескается лед на лужах. Которая прятала его сигареты, чтобы он не курил. Которая оставляла ему записки «суп в холодильнике», когда он поздно возвращался.

Но его правда была для нее неубедительной. Ее мир был заперт изнутри. Вахит встал, подошел к окну, с силой стер ладонью запотевшее стекло. Во двор падал снег, беззвучный и непрерывный.

— Пойдем гулять, — неожиданно для себя сказал он.

— Что? Сейчас? Метель...

— Именно что метель. Никого нет. Весь мир замело. Пойдем.