Мечты не всегда воплощаются в жизнь вовремя. Иногда это происходит слишком поздно, а временами раньше намеченного, превращаясь в проклятье. В моменте, ты не задумывалась о том, что все могло сложиться иначе, не начни ты с Вовой диалог тогда. Сейчас мысли в целом путались, заставляя полностью отдаться машинальным движениям тела, что казалось чужим. Ты мечтала о ребенке. Искренне мечтала, но сейчас, глядя на него такого беззащитного, маленького, казалось, что его существование совершенно не нужно. Он появился слишком рано, и ты не могла подарить ему ту любовь, что он заслуживал. А он плакал. Чаще, чем следовало бы. Ты все чаще отводила взгляд. Кормила, смотря куда-то в стену, меняла пеленки, не смотря этому маленькому комку в глаза, а когда оставалась в доме одна — могла спокойно оставлять его плакать часами напролет, делая вид, что ничего не замечаешь.

Ты не чувствовала ничего из тех теплых чувств, что должны были трепетно разливаться в твоей душе. На их месте была пустота. И то, что нельзя было испытывать к своему ребенку — раздраженность, злость и вина за то, что дала ему родиться. Взгляд на него сопровождался лишь тишиной внутри — глухой, ватной и раздирающей в клочья. Ты знала одно: ты должна любить, но внутри будто не было места, как если бы любовь была формулой, что ты выучил, сидя за партой, но так и не понял, как ей пользоваться.

Каждый всхлип казался чем-то невыносимым, укором собственной глупости, заставляя мучиться головными болями. Его беспомощность бесила, заставляла злость нарастать и перерастать в ненависть — не только к нему, но и к себе. Медленно и верно ты тонула в собственной беспомощности, а Вова будто и не замечал этого. Он был где-то на улице и, возвращаясь в вашу квартиру, оставался там же. Временами казалось, что ему было важнее показать, кому ты теперь принадлежишь. Ведь так у них на улице всё делается? Ты не особо помнила ваш первый раз, пусть он и стал причиной появления этой крохи, что так часто приходилось держать в своих руках. Ты была слишком разбита, на эмоциях, а он воспользовался, потому что имел право. А утром ушел, оставив тебя одну, словно ничего не было. В тот момент ты не злилась, не обвиняла, хотя сейчас понимала, что стоило бы.

Отшив Кащея и взяв под свое руководство «Универсам», он совершенно потерял счет времени, проводимого там «среди своих». Единственное, что ты слышала от него — упреки, потому что не справлялась. Слишком глупая и безалаберная, как он повторял временами. Ему не нравилось ничего. Ни еда, что ты старалась готовить в перерывах между попытками успокоить ребенка; ни уборка, которой, можно сказать, не было; ни этот постоянный, не изменяющийся в интенсивности плач.

Ты пыталась говорить, просить помощи, озвучивать свои переживания, но он отмахивался. Мол, ты слишком зацикливаешься. Тебе нужно меньше свободного времени, и думать тогда будет не о чем. Стоит быть более внимательной, ответственной, терпеливой. А в тебе этих качеств, по его словам, недоставало. В тебе в целом было не так почти всё, и это заставляло задуматься: а зачем всё это тогда нужно? Если любви среди вас троих ни у кого нет. С каждым днём он был всё мрачнее и мрачнее. И ты не знала, с чем это связано: с происходящим там, на улице, в группировке или тем, что происходило здесь и сейчас. Не нравился ему плач малыша или ты, не способная его успокоить. Возможно, всё вместе. Ты не решалась спрашивать, не после того, как он ясно дал понять, что тебе лучше держать язык за зубами. Не говорить о том, как тебе плохо, потому что там, на улице, ещё хуже. Каждое его движение заставляло вздрагивать, ведь было резким, будто неконтролируемым. После того, как дверь квартиры хлопала, оповещая о его возвращении, ребенок сразу же оказывался в руках, ведь чем дольше он будет тихим, тем спокойнее будет его реакция на всё происходящее. Но временами всё выходило из-под контроля, как сегодня, когда время уже близилось к полуночи, а ты всё ещё расхаживала по кухне, пытаясь хоть как-то успокоить плачущее дитя. — От тебя есть хоть какой-то толк в этом доме? Ты ребёнка не можешь успокоить? — поинтересовался он грубым голосом.