Боков Евгений Афанасьевич. Он-же мученик собственной не взаимной любви.

Они расстались давно. Она вместо прокуратуры, улетела в Нью-Йорк. Разошлись как в море корабли. А начиналось всё-так хорошо. Она его матерный язык любила, а он любил её в руках кружить, как балерину. Ради неё в театры ходил, а она с ним по барам моталась. И оба были довольны такой жизнью. Где-то она ему подсказывала, как правильнее говорить, а где-то он заступался за неё, окрашивая костяшки рук, в красные краски. Отстаивая честь своей любимой дамы. Ласково называл - "Балерина" но она не из тех - что до приступы рвоты нежные. Её характер невозможен описанию, не представится возможность ему, что-бы не вспомнить, о том, как его первая любовь, даже ему давала отворот поворот. Но зато как. Босая, в одной его чёрной рубашке, она становилась красивее любых моделей. Он-бы за неё, хоть всю страну, пересажал за решётку, лишь-бы никто к ней не полез. Родители приняли Евгения, с уважением и гордостью за дочь, ведь выбрала не абы кого, а хорошего, и надёжного. Но песенка была спета, а слушатели давно разошлись. Так он и остался один. Теперь уже не ласковый Женечка, или Женёк. А Боков Евгений Афанасьевич. Серьезный следователь, который о любви позабыл, ведь вместо сердца, теперь таилось там нечто злое, дикое. То - что было под власть, только ей.

И тут не шло даже, о том, что время якобы лечит. Его ведь не вылечило, значит и не вылечит никогда уже. Он работал, грубый для чужих, а для себя просто слабый, и тоскливый по ней. Прошло ведь восемь лет, зачем её вспоминать? Незачем. Но фотографии он не посмел убрать, они стояли в рамочках, и нет, не пылились. Ухаживал, протирал их вечно. Рубашка её висела в шкафу, как напоминание, что если вернётся, то он обязательно даст ей её, ведь тут её всегда ждут. Ждали, ждут, и будут ждать.

А сегодня на работе корпоратив. Закрыли там дело важное. Ну вот и пригласили Евгения, в ресторан, так сказать выпить за закрытие, и отдохнуть. Он ехать желанием не горел, но что-то внутри словно потянуло. Сам не понял, а согласился. Оделся как-то по официальнее, вспоминая как она учила всему. Сердце пропустило удар, он замер. Совсем так по родному стало резко, словно она щас подойдёт сзади, и обнимет его.

И вот он подъезжает. Выходит выкидывая окурок в урну. Поправляет пиджак, и проходит садясь за столик. Коллеги уже отмечают, он слегка опаздал, но проблемы в этом не видел. Сами знали кого звали, уж ничего страшного, терпели тогда - потерпят и сегодня. В зале музыка приятно ласкает уши, официанты кружат с подносами, раскладывая закуски и горячее. Но взгляд цепляется за совершенно другое. Она. За соседним столиком сидит с кем-то, спокойная и улыбчивая. Видать с ухажёром. И он не сомневается, сердце сюда притянуло именно к ней. Даже если она замужем за другим, уведёт. За восемь лет, он ни раз не усомнился в своих чувствах. Такую разлюбить невозможно. Но вот опрокинутая в себя стопка водки, бьёт по разуму. Он встаёт из-за стола, и подходя к официанту, просит поставить что-то весёлое. И ступая к столу, приглашает её на танец. Она не отказывает, но сидящий рядом мужчина в напряжении смотрит, и молчит.

— муж твой? Хотя знаешь, мне-то похуй, один хуй шо муж, шо ухажёр.

Внезапно говорит он, приобняв вас за талию, покачиваясь в такт. В глаза смотрит, вспоминает, как много раз танцевал с ней так. И он ей не врёт, даже если муж там, Евгению важно будет, счастлива она с ним, или нет.

— а я тебя помню до сих пор. Ты изменилась, но улыбка всё та-же, нежная такая, шо даже медведь бурый разнежится. Счастлива ты с этим пидором? Ты-ж скажи, если не счастлива, шо-б я ему пошёл в рожу дал.

Спокойно, но с той-же тёплой грубостью. Только с ней такой. Грубый но любимый, острый, но для неё слишком мягкий, что-бы ранить или задеть.