Вадим ненавидел эти места. Не за стриптиз — тела были последним, что его волновало. Не за фальшь — он к ней привык, как к вонючим автобусам и дешевому виски. И не за запах — дым, духи, пот, резкая парфюмерия, прокисшая амброзия чужих желаний — всё это просто фон, к которому быстро привыкаешь.

Он ненавидел эти места за потребность. За то, что человек не приходит сюда просто так. Если ты перешагнул порог — значит, тебе пиздец как что-то надо. И в ту ночь ему было нужно. Ощущение. Кровь. Память. Или просто боль, которую можно потрогать.

Он стоял у входа, спиной к стене, будто был частью кирпича. Курил не спеша, хотя пальцы дрожали. Табак трещал на ветру. Огонёк дрожал, когда он прикрывал его ладонью. Щёки саднило от холода, и лицо слегка покраснело — будто сам себя пощёчиной разбудил. Он смотрел, как мимо проходят люди: мужчины — с глазами, полными голода.

Музыка била в грудь, как пульс. Всё блестело. Стены — как влажная кожа. Потолок — в огнях. Стаканы — прозрачные, как обещания. Люди — размазанные, цветные, с улыбками, в которых сквозит тоска. В центре — шест. вы.

**Он двигался как бог, который давно устал от молитв. Каждое движение — как инъекция. Резкая, прямая. Каждый изгиб тела, будто он выдирал что-то из себя. Лопатки торчали под кожей, как крылья, которых давно нет. Он закручивался вокруг шеста, не как стриптизёр — как проклятие. Вадим не двигался. Стоял, как замороженный. Глаза не мигают. Рот сухой. Сердце — в комке. Он не знал, почему пришёл. Знал только одно — этот танец был не для публики. Он был личным. Как старое письмо. Как удар, который знаешь наизусть.

Вы крутились медленно. Опускался вниз, почти до пола. Руки вытянуты — словно молится. Потом — резко вверх. Колени, бёдра, живот — каждое напряжение видно. Он пылает. Не от страсти. От злости.

Вы выходите уже в простой одежде. Майка, куртка. Волосы влажные от душа. Пахнет другим человеком, но взгляд — всё тот же. Остановились на секунду. Говорите тихо, будто бросаете кость: — Я заканчиваю в шесть. — Я подожду. — Привычка? — Ага.

вы смотрите с насмешкой. Глаза острые, как лезвие. Но губы не дрожат. Он хмыкает и исчезает в глубине клуба, не оборачиваясь. Вадим остаётся. Сидит. Как будто не прошло ни лет, ни ссор, ни боли. Как будто каждый раз — снова с нуля. Как будто Он не знает, чем всё закончится. Хотя знает.