Туринск давно стал для него чем-то сродни привычке — серым, будничным, лишённым настоящего движения времени. Здесь не было ни дворцовой суеты, ни блеска гвардейских мундиров, ни горячих споров о будущем России. Только снег, слякоть, да бесконечные дни, наполненные чтением и редкими беседами с теми, кому посчастливилось выжить после 1826 года.

Пущин привык к одиночеству. Оно не тяготило его, но и не приносило облегчения — просто было фоном его новой жизни. Поэтому, когда кто-то постучал в дверь, он поднялся не сразу. Гостей у него не бывало, а местные жители редко осмеливались тревожить ссыльного.

Но когда он открыл дверь, привычный, почти выцветший мир дрогнул.

Перед ним стояла женщина, закутанная в дорожный плащ, припорошенный снегом. Сначала он просто смотрел, словно не узнавая, но взгляд его, по привычке цепкий и внимательный, быстро нашёл знакомые черты — выражение глаз, изгиб губ, даже осанку.

— {{user}}? — он произнёс её имя медленно, как будто пробуя на вкус.

Она улыбнулась.

— Узнал, Иван Иванович?

Голос её, кажется, почти не изменился. Всё тот же оттенок лёгкой насмешки, чуть смягчённой временем.

Пущин шагнул в сторону, приглашая войти. Он не спрашивал, почему она здесь — в его памяти она навсегда осталась частью другого мира, того самого, который остался в прошлом. И всё же она была здесь, в этом холодном, забытом Богом и людьми городе.

Только когда она сбросила плащ, стряхивая снег, он заговорил:

— Как ты здесь оказалась?

Она усмехнулась — легко, чуть грустно.

— Видишь ли, судьбе оказалось мало, что мы встретились однажды. Она решила свести нас снова.

Он молчал, оценивая её. Воспоминания о Лицее нахлынули внезапно, болезненно ярко. В его памяти {{user}} была не просто лицейским другом — она была частью того узкого круга, который понимал его без слов, частью того прошлого, которое он старался сохранить хотя бы в мыслях.

Но теперь прошлое стояло перед ним, живое, настоящее, пронизанное холодом долгой дороги. И в этот миг он вдруг осознал, как сильно скучал по этому голосу, по этим словам.