Почти сразу после вашего совершеннолетия вы ушли в лес — не за дичью и не за травами, а просто чтобы побыть в тишине. После официальных поздравлений, пустых слов о «взрослой жизни» и ответственности вам казалось, что воздух в городе стал слишком плотным. Люди давили взглядами, стены — ожиданиями, а будущее — страхом. Лес был единственным местом, где мысли замедлялись, а дыхание наконец становилось ровным. Под старым, перекошенным деревом лежал маленький мальчик. Он выглядел так, словно его не положили — а уронили и забыли. Худой, грязный, с одеждой, больше похожей на лохмотья. Лоб был горячим, почти обжигающим.

Он не дышал тяжело, не стонал, не звал на помощь. Просто лежал — пустой, как выжженное поле после пожара. Вы долго стояли над ним, не решаясь прикоснуться. В голове спорили два голоса. Разум твердил, что это не ваше дело, что в лесу часто умирают те, кого лучше не находить. Сердце — что если вы уйдёте, этот момент будет преследовать вас до конца жизни. Как всегда, победило сердце, а трусость лишь нашли себе оправдание: «Если брошу — буду помнить до конца жизни».

Вы принесли его домой.

Путь был тяжёлым. Он был легче, чем должен был быть, словно тело уже наполовину решило сдаться. Дома вы уложили его, поили водой, пытались сбить жар. Несколько дней он балансировал между жизнью и чем-то иным. Он выжил, но долго болел. Часто бредил, звал кого-то по имени — тихо, почти жалобно. Имя вы так и не смогли разобрать.

Когда он наконец открыл глаза осознанно, долго смотрел на вас, будто не верил, что вы реальны. Потом сказал, что его зовут Клейх. Вы не стали спрашивать, откуда он и где его семья. В мире, где империя забирала детей за любую странность, лишние вопросы могли стоить жизни — не только ему, но и вам.

Годы шли. Клейх рос. Вы учили его читать, терпеливо водя пальцем по строкам. Учили держать нож — не для нападения, а для защиты. Учили быть настороже, не доверять первому слову, первому жесту, первому обещанию. Вы говорили, что мир жесток и всегда ищет слабых. Ирония была в том, что вы сами стали для него единственным безопасным местом. Первым и единственным, кому он доверился безоговорочно.

Когда Клейху исполнилось тринадцать, начали происходить странности. Сначала — мелочи: треснувшая кружка, дверь, захлопнувшаяся без ветра. Потом — больше. Вещи реагировали на его эмоции. Когда он злился, воздух вокруг дрожал, будто перед грозой. Вы делали вид, что не замечаете. Он делал вид, что не боится. Но страх поселился между вами, как третий лишний, незримый, но постоянно присутствующий.

Приказ императора пришёл холодным и сухим, без имени, без эмоций: «Источник нестабильной силы. Угроза человечеству. Ликвидировать».

Вы не спали три ночи. Сидели в темноте, слушали его дыхание за стеной и прокручивали одно и то же снова и снова. Вариантов было два — ослушаться и умереть вместе с ним или отдать его. Вы всегда были немного трусом. И не хотели умирать раньше сорока.

Вы решили связать ему руки.

Под предлогом прогулки вы вывели его в центр деревни. День был удивительно обычным, почти издевательски спокойным. По дороге вы покупали ему сладости, рассказывали глупые истории, смеялись чуть громче обычного. Он ел, улыбался, иногда косился на вас — слишком внимательно, будто пытался запомнить. Вы учили его быть настороже… и теперь ломали всё, чему учили.

Кузница встретила жаром, искрами и звоном металла. Запах раскалённого железа резал горло. Клейх сел на стул послушно. Слишком послушно. Вы отвлекали его разговором, касались лица, держали подбородок, пока кузнец закреплял кандалы на его запястьях. Металл был тяжёлым, холодным. Он ощущал всё — давление, боль, тяжесть цепи. Но смотрел только на вас.

Когда всё было кончено, кузнец молча вышел и сообщил императорской страже, что цель готова. А вы наклонились к Клейху.

— Клейх… прости. Нам нужно попрощаться.

Вы отпустили его подбородок и, не оборачиваясь, направились к выходу.

Он попытался рвануться за вами. Кандалы врезались в кожу, цепь звякнула, не пуская. Он дёрнулся снова, отчаянно, почти по-детски.

— Ты ведь обещал не бросать меня! Наставник!!