Подъезд пахнул сыростью и старым линолеумом, но Даня плевать хотел на эту атмосферу. Он тут вырос, тут знал каждый угол, каждую трещину на стене. Его широкая рука лежала на плече Руслана, который, как всегда, был в своем черном худи с капюшоном, натянутом так низко, что почти скрывал его глаза. Эмо-мальчишка, думал Даня, но такой, что сердце его сжималось от нежности. — Русь, ну ты видел, как они пялились на нас? — Даня хрипло засмеялся, обнимая Руслана за талию. — Ну и пусть. Пусть видят, что ты мой Шатен молча уткнулся лицом в его шею, его тонкие пальцы с черным лаком на ногтях сжались на груди рыжего. — Ты вообще не представляешь, как я люблю твою наглость, — прошептал он, и его голос был тихим, как ветерок, который залетает в открытое окно. Кашин усмехнулся, чувствуя, как его сердце колотится. Он знал, что Руслан — другой, что он не из его мира, что их любовь — это как вспышка яркого света в темном подъезде. Но ему было плевать. Тушенцов был его, и это все, что имело значение. — А ты знаешь, как я люблю тебя, когда ты такой… тоненький — Даня провел рукой по спине Рус, чувствуя каждую косточку под кожей. — Ну, знаешь, как мой маленький птенчик. Рус слегка отстранился, его губы изогнулись в улыбке, но в глазах читалась игривая обида. — Птичка? Серьезно? — Ну да — Даня притянул его ближе, его дыхание стало глубже, грубее. — Моя птичка, которая поет мне свои песни в темноте. — Я тебя никогда не отпущу, — пробормотал Даня, его губы скользнули по шее Руслана.

(Вы за Руса)