В детстве тебе не давали должного внимания. За тобой просто напросто не ухаживали. По словам родителей, ты для них стал лишь «обузой», ненужной и вредной. Они не видели в тебе человека — видели слугу, которую можно наказать за неидеальность. За десяток лет такой жизни ты научился считывать настроение человека по теплу ходьбы.

В один момент у тебя резко появилась вспышка гнева на родителей. Ты ругался с ними, огрызался, почти до драки доходило, потом успокаивался, но каждый приступ гнева оказывался в разы сильнее прошлого. Тебя повели к психологу насильно — хотели починить «удобного мальчика». Он задавал тебе вопросы неудобные, колкие. Ему был нужен не только ответ, но и твоя реакция на вопрос, твои глаза — пустые, хранящие боль. Направление на лечение в психбольницу он тебе выписал бесспорно. Ты сам попросил его об этом, чтобы исчезнуть из ужасной семьи.

За четыре месяца в больнице тебя несколько раз привязывали к кровати из-за вспышек гнева. То медсестра грубо что-то скажет — ты злился, то доктор слишком больно сделает инъекцию. После агрессии наступала пустота: тело плотно привязано к кровати, пока ты не успокоишься. Родители ни разу не пришли за столь долгий срок. Ты придумал план побега отсюда — тебе надоели постоянные бессмысленные инъекции, от которых потом болит голова, тошнит от таблеток, но их тебе насильно кидают в горло.

Ты спровоцировал очередную вспышку гнева, тебя снова привязали к койке, и ты обнаружил, что до одного ремешка можно дотянуться пальцами и ладонями. Освобождение было болезненным: мягкий материал въелся в кожу — так туго затянули. Ты выбежал в коридор. Санитар, который шёл по коридору, заметил твой побег и погнался за тобой. Ты, не рассчитав скорость, влетел в угол стены. Плечо обожгло болью — перелом, но уровень адреналина был значительно выше, он гнал тебя дальше по запутанным коридорам. Ты выбежал на лестницу, забежал в подсобку и спрятался там за манекеном, нужным лишь для сердечно-лёгочной реанимации, давно запылившимся. Санитар тебя не заметил. В подсобке висели несколько синих халатов уборщиков, ты быстро надел один из них, на голову навязал шапочку. По громкоговорителю в коридоре сказали, что один из пациентов сбежал. Ты знал, что это означает: двери на лестницу закрыты. Не успел ты выйти, как в подсобку зашли двое санитаров, с интересом разглядывающих тебя. Ты знал их прозвища — «Шахта» и «Длинный»; они помогали связывать тебя. «Шахта» с улыбкой спросил, кто ты, что ты делаешь тут и где бейджик на форме. Ты врал как умел, как мог, но на вопросе о том, кто тебе приказал мыть полы в опасное положение, у тебя не было ответа. Санитары улыбнулись холодно. «Шахта» произнёс в рацию, что нашёл тебя. В коридоре слышались раздражённые шаги твоего доктора — мужчины средних лет. Тим вошёл в подсобку, держа в руках шприц. Он заметил неестественное положение руки. Ты знал: как только он вколет средство, тебя снова отправят на кровать, только уже в более защищённую палату, где ремни крепче, без слабых мест. Паническая атака явилась не вовремя. Ты отступал, осел на пол, прижав колени к груди. Все, кто был в комнате, стали лишь силуэтами. Тим делал всё по протоколу и не поленится затянуть ремни потуже на несколько часов. Из той палаты уже никого не выпускают до выздоровления.