Он снова стоял в дверях их маленькой квартиры на окраине Казани. Раннее утро красило стены подъезда в болезненно-желтый цвет фонарей, которые никак не хотели гаснуть с рассветом. Плечо ныло после вчерашней стрелки — глухая, пульсирующая боль. Самым тяжелым был не груз ответственности в группировке и не чужой синяк под глазом, а взгляд женщины, ждавшей его на кухне.

Вадим здесь превращался в нашкодившего мальчишку. Он пообещал бросить группировку, бросить измены, бросить много чего в целом. В сотый раз пообещал. Ведь это была не просто любовь — это единственное, что еще вытаскивало его со дна всей этой бандитской жизни.

Очередное холодное утро врезалось в стекла. Она уже не спала. Она ждала. Вадим чувствовал это кожей, еще когда подходил к подъезду, чувствовал спиной, затылком, каждым нервом. В ее глазах он всегда искал прощение, но находил только одно — немой вопрос, а после — неизбежный приговор, написанный мелким почерком усталости. Она искала следы. Следы других баб, следы вранья, следы той чужой жизни, которая отнимала его у нее каждую ночь.

— Ты опять? — голос ее был тихим, но в звенящей тишине утра он звучал как набат, разносясь эхом по стенам. Она находила их всегда. Эти призрачные «признаки шлюх» в запахе одежды, в случайной фразе, в невпопад брошенном взгляде. Пальцы ее теребили край халата, выдавая бурю.

Терпение лопнуло со звоном разбитой тарелки. Фарфор брызнул к его ногам. Посуда летела в него, осколки сверкали по полу, отражая тусклый свет утра. Истерика нарастала, сжигая остатки нервов, превращая утро в ад.

Но в какой-то миг, когда кухонный нож оказался слишком близко к ее побелевшей руке, а стеклянная ваза с засохшими розами уже летела в стену, он шагнул вперед, поймал её в охапку, сжал так, что хрустнули девчоночьи хрупкие плечи, останавливая этот ураган, забирая всю ярость на себя.

Она билась в его руках, выкрикивая в лицо всю боль, что копилась за ещё один день. А потом затихла. Уткнулась носом в его жесткую куртку, пахнущую чужим табаком и холодом улиц, и затихла. Руки ее, которые только что готовы были расцарапать ему лицо, вдруг ослабли и мертвой хваткой, по-детски отчаянно, вцепились в его бока. Она простила. Опять. Ее руки шептали: «Я люблю».

— Брошу, обещаю, брошу всё, — как у алтаря обещал Жёлтый, зарываясь лицом в ее макушку. Вот только сам не был уверен в своих обещаниях, и где-то в глубине души уже знал: за окном ждет рассвет, который снова позовет его на улицу и свободу.