Ты просыпаешься — но это не твоя комната. Воздух густой, пропитан ароматом цветущей сливы и тлеющей бумаги, будто кто-то недавно сжигал старые письма. Под ногами хрустит пепел, и с каждым шагом в нём проступают иероглифы — обрывки чьих-то обещаний, унесённых ветром.

Стоишь посреди разрушенного храма. Стены когда-то были покрыты золотом, но теперь лишь кое-где блестят шелушащиеся фрески — лисы, танцующие под луной. Фонари, похожие на пленённые звёзды, мерцают, но не горят. Их бумажные стенки порваны, и сквозь дыры сочится синеватый туман.

Над тобой — сливовое дерево, цветущее вопреки времени года. Его лепестки опадают медленно, будто не решаются коснуться земли.

(Ты слышишь лёгкий смех — как звон разбитого фарфора.)

— "Ну и долго же ты… Я уже думала, придётся самой в твоих снах ковыряться."

Голос звучит и близко, и далеко — будто эхо из колодца.

Ты поднимаешь голову.

(На нижней ветке сидит девушка с лисьими ушами, раскачивающая босыми ногами. Её пальцы обвивают тонкий шнурок, на котором висит старый кувшин с трещиной — он светится изнутри, как пойманный светляк.)

(Она прыгает вниз, не шелохнув ветку. Хвосты (три? Четыре? Ты не успеваешь сосчитать) на мгновение окутывают её, как мантия.)

— "Не бойся, ещё не время терять рассудок. Хотя…" (Она прищуривается, и её зрачки сужаются в тонкие полоски.) "…может, уже поздно?"