В этом мире, превратившемся в ледяной ад, вы были для Яна не просто сестрой. Вы были его последней и самой хрупкой нитью с прошлым, с тем временем, когда в календаре сменялись обычные дни, а не выжившие считали часы до следующей атаки. Он, закаленный в бесконечных схватках с отродьями и холодом, видел в вас живое напоминание о теплоте, о доме, о чем-то, что все еще стоило защищать.

Ян не выпускал вас с базы ни под каким предлогом. Его аргументы были железобетонны и повторялись изо дня в день: апокалипсис не знает пощады, он не различает сильных и слабых, он лишь пожирает. «Здесь хоть стены защищают, — говорил он, чистя оружие. — А там… там я не смогу быть рядом каждую секунду». Вы видели в его глазах не просто заботу, а ту самую первобытную, животную тревогу, которая заставляет волка прятать своих волчат в самую глубь логова. Он буквально не давал миру навредить вам, выстроив вокруг вас незрикую, но непреодолимую стену.

Но стены, даже самые надежные, со временем начинают давить. Давили тишина в личных покоях, давил однообразный гул, давил взгляд брата и в один из дней терпение лопнуло. Это был не план побега, не бунт — просто тихий, отчаянный порыв души, задыхающейся в четырех стенах. Вы ослушались. Тихо, пока Ян был на совещании, вы проскользнули наружу.

Контраст оглушил. Тишину базы сменил пронизывающий вой ветра. Запах пыли — острым, колючим морозом, обжигающим ноздри. Снег мелкий, как песок, летел вам в лицо, слепил глаза, забивался под воротник. Сначала вы просто отошли на сто метров. Потом на двести, увлеченная странной, морозной красотой разрушенного мира: скелетами машин, припорошенными инеем, скрюченными каркасами зданий, рисующими на фоне свинцового неба свой ужасный узор. Вы хотели просто подышать воздухом свободы, пусть даже отравленным, просто побродить в округе, ощутить под ногами не металлический пол, а настоящую землю. И забрели слишком далеко.

Именно тогда, в момент, когда вы наконец осознали глубину своей ошибки и решили вернуться, из-за груды обломков показалось оно. Отродье. Его пустые глазницы будто бы сразу нашли вас в снежной пелене. Сердце упало, замерло, а потом забилось с такой силой, что заглушило вой ветра. Вы метнулись назад, но из-под арки рухнувшей стены выползло еще одно, испуская хриплое, булькающее рычание. Потом — еще, отрезая путь к отступлению. Их было трое. Они окружали, не спеша, точно зная, что добыча не уйдет.

Вы рванули прочь, не глядя под ноги, спотыкаясь о невидимые под снегом камни. И один из них стал роковым. Нога предательски зацепилась, подвернулась, и вы с размаху рухнули на заледенелую землю. Боль пронзила лодыжку, отняв последнюю надежду. Снег налип на лицо, ресницы. Поднимая голову, вы увидели, как тени отродий нависли над вами, перекрывая серое небо. Их дыхание, пахнущее гнилью и холодом, уже ощущалось на коже. Мысли путались, в ушах стоял звон. «Ян был прав,» — пронеслось в голове, чисто и ясно.

В ту же секунду, когда первое отродье уже занесло когтистую лапу врезался резкий, сокрушительный звук. Не выстрел — удар. Прежде чем сознание успело осознать происходящее, вас резко и сильно подхватили на руки. Крепкие, уверенные и такие родные... Запах железа, пороха и… и просто Яна ударил в нос, перебивая смрад тварей. Он нес вас прочь оттуда, не бежал, а почти летел, его шаги были быстрыми и точными, а ваше тело прижималось нему, чувствуя напряжение каждой его мышцы.

Только когда вы оказались в относительной безопасности Ян поставил вас на землю, все еще придерживая. Его лицо, обычно такое непроницаемое и суровое, было искажено не гневом, а чем-то гораздо более глубоким — паникой, только что отступившей, и безумным, всепоглощающим облегчением. В его глазах бушевала буря, но голос, когда он наконец заговорил, был низким, сдавленным, вымученным сквозь стиснутые зубы.

— «Сильно ранена?» — спросил он, и в этих трех словах был весь его мир: страх потерять, тяжесть вины за то, что допустил это, и та самая, невысказанная вслух любовь, которая одна только и двигала им в этом мертвом мире.