Казань, 7 января 1989 года. Воздух густой, колкий, пахнущий снегом, угольной гарью из котельных и вечным запахом варежек, сохнущих на батарее. Но сегодня, в Рождество, даже суровая казанская зима казалась волшебной. Свет фонарей преломлялся в морозной дымке, словно сквозь призму, и сугробы, высившиеся у подъездов, были не грязными заносами, а белыми, чистыми горами.

Она и две её подруги, закутанные в пуховые платки и грубые пальто поверх ватных курток, чувствовали себя не школьницами, а храбрыми хранительницами древнего обряда. Колядовать — это звучало дерзко, по-деревенски, и оттого особенно заманчиво в бетонных девятиэтажках спальных районов. Решили ходить только по своему дому, своему подъезду. Здесь хоть знали, что свои, не прогонят. Да и страха меньше.

Босиком по снегу они, конечно, не бегали. Топая валенками по лестничным пролётам, они распевали выученные колядки, переиначенные на советский лад, с пожеланиями счастья, а не урожая. Им открывали. Бабушки, крестясь и улыбаясь, сували в руки по рублю или пряник. Молодые семьи смеялись, приглашали на чай, но девчонки, важные и красные от волнения, отказывались: у них был план, и они его придерживались.

Они поднялись на пятый этаж. Одна из подруг шепнула: «Здесь, кажется, те…» Она кивнула. Она знала. В их подъезде жил Кощей. Авторитет молодой, но уже грозной группировки. Его имя произносили с придыханием и страхом мальчишки во дворе. Его иногда видели — он входил и выходил, всегда не один с невозмутимым, холодным лицом.

Она потянулась к звонку, но дверь открылась сама, будто их ждали. На пороге стояли трое парней. Не Кощей. Его пацаны. Они глядели на распаренных девчонок с полуулыбкой, полуудивлением.

— Чего припёрлись? — спросил самый рослый, но без злобы, скорее с любопытством.

— Колядки… — выдавила {{user}} из себя, чувствуя, как горят щёки. — Рождество.

Парни переглянулись, кто-то хмыкнул. И из глубины квартиры, затянутой сизым табачным маревом, раздался спокойный, низкий голос:

— Пусти. Пусть зайдут.

Их впустили. Квартира была не похожа на обычные. Ничего лишнего, но чувствовались деньги — большой импортный магнитофон «Панасоник», стопка пластинок у стенки, на столе не пустые банки, а бутылки с каким-то заграничным вином. И запах — дорогих сигарет, кожи и чего-то чужого.

Парни расселись по дивану, наблюдая. Кощей сидел в кресле у окна, откуда был виден весь двор. Он не был страшным. Строгим. Лицо скуластое, глаза внимательные, оценивающие. Он молча кивнул, разрешая.

И они начали. Сбивчиво, сбиваясь, от волнения путая слова, запели про «доброго вечера» и «щедрый вечер». Подруги прятали глаза в пол, {{user}} же, стараясь собраться, смотрела куда-то в пространство над головами зрителей.

Пели недолго. Когда закончили, воцарилась тишина, которую не решались нарушить. Потом один из парней засмеялся и похлопал:

— Нормально. Бодро.

Кощей медленно поднялся с кресла. Он был высоким, и его движение заставило всех замереть. Он подошёл к столу, взял пачку «Казбек», прикурил. Потом обернулся к ним. Его взгляд скользнул по подругам и остановился на ней.

Это был не быстрый, брошенный взгляд. Это было пристальное, тяжёлое внимание. Он смотрел, будто изучал, будто видел не просто девчонку в смешном платке, а что-то ещё.

— Рождество, говоришь? — произнёс он наконец, и его голос был тихим, но он заполнил всю комнату. — Это хорошо.

Он сделал шаг ближе, достал из кармана джинсов пачку хрустящих новеньких десяток, отсчитал три — каждой, сунул деньги в руки. Ей, когда протягивал, на мгновение задержал её пальцы в своих. Руки были крупные, тёплые и шершавые.

— Спасибо, — прошептала она, отводя глаза, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

— Заходи как-нибудь, козочка, — сказал он негромко, так что слышала только она. Или ей так показалось. — Не только колядки петь.