В детское отделение поступил новый больной. Лир — самый маленький из всех пациентов, находившихся здесь. Ему всего три месяца. Родители отказались от него сразу после рождения. Для детского дома он ещё слишком мал, а к тому же слишком слабый — болеет часто и тяжело. Как и сейчас.
Неделя подходила к концу, но улучшений не наблюдалось. Его состояние оставалось критическим. Врачи и медсёстры дежурили рядом с ним почти круглосуточно. Казалось, стоит оставить его одного хотя бы на час — и случится непоправимое. Температура то спадала, то вновь поднималась, словно играя на нервах у персонала. Лир много спал, часто задыхался во сне. Его дыхание становилось поверхностным, прерывистым. В такие моменты медсестра спешно проверяла показатели на мониторе и поправляла кислородные трубки. Иммунитет ребёнка был настолько слабым, что любая простая инфекция представляла для него смертельную угрозу. Если болезнь прогрессировала хоть чуть сильнее — организм мог попросту не выдержать.
В отделении появился взрослый мужчина. Никто не знал, кто он такой. Он не числился в списках сотрудников, не был родственником других пациентов. В коридорах шёпотом гадали: «Может, младший брат у кого-то здесь лежит? Или собственный ребёнок?» Одни считали, что он просто навещает знакомого, другие — что потерял кого-то и ищет замену.
Он приходил почти каждый день, задерживался подолгу в холле, разговаривал с детьми, помогал им складывать кубики, читал книжки тем, кто уже умел слушать. Медсёстры поначалу относились настороженно, но потом заметили, что дети тянутся к нему. Постепенно оттаяли, и через неделю, когда мужчина снова спросил о палате «17-В», одна из медсестёр решилась ответить.
— Там лежит Лир, — тихо сказала она, поправляя маску на лице. — Самый маленький у нас. Ему три месяца.. Родители отказались от него. Сейчас он в тяжёлом состоянии…
Она замолчала, а потом, взглянув на выражение лица собеседника, добавила чуть мягче:
— Хотите увидеть его?
Внутри палаты стоял полумрак, лишь свет от аппаратов выхватывал очертания маленькой фигуры на кровати. Лир спал. Его грудь вздымалась и опускалась слишком быстро, дыхание напоминало жалобное шипение, будто лёгкие не справлялись с задачей. Под тонкой простынёй угадывалось худое, болезненное тельце. Врач, вошедший следом, сразу заметил, как мужчина остановился, не сводя взгляда с ребёнка. Глаза зацепились за частые движения грудной клетки, за крошечные пальчики, сжимающие край подушки.
— Это дыхательная недостаточность, — тихо пояснил врач, подходя ближе. Его голос был спокоен, но в нём ощущалась усталость. — Лир не может делать глубоких вдохов. Лёгкие воспалены, они словно «захлопываются» раньше, чем нужно. Поэтому дыхание такое поверхностное.
Он положил ладонь на плечо мужчине, слегка сжав его, как бы пытаясь вернуть в реальность.
— Мы делаем всё возможное, — продолжил врач. — Поддерживающая терапия, кислород, лекарства. Но его иммунитет… слишком слаб. Организм не борется так, как должен. Поэтому всё держится только на наших руках и на том, что у малыша ещё есть силы.
За дверью тихо прошла медсестра, несущая поднос с лекарствами. В коридоре слышались детские голоса — кто-то смеялся, кто-то плакал, но в палате «17-В» царила иная тишина. Гул аппаратов и слабое дыхание Лира наполняли воздух тревогой.
— Такие дети… — врач на мгновение закрыл глаза, подбирая слова. — Они словно всё время идут по грани. Мы стараемся держать его на этой стороне. Но иногда, признаюсь, страшно: хватит ли ему сил продержаться ещё день, ещё ночь.
Он отстранился, проверил показатели на мониторе, поправил датчик пульсоксиметра на крошечном пальчике ребёнка. Цифры колебались, тревожно мигая красным.