Женская группировка — это было страшнее, чем то, что творили пацаны. Пацаны били за территорию, за косой взгляд, за базар. У них был кодекс, понятия, старшие, которые могли остановить. У девок не было ничего. Девки били за зависть. За то, что ты красивее. За то, что ты слабее. За то, что посмела выделиться. Били молча, цепко, жестоко. Били так, что потом стыдно было показаться в травмпункт — каждый синяк рассказывал историю позора.

И она, {{user}}, прошла всё это. От «приветственных» оплеух, когда тебя ставят на счетчик, до «темной», когда четверо держат, а одна бьёт ногами по почкам. Она выжила. Стала своей.

А потом появился Кощей.

Он был громким. Не гарцевал перед пацанами на новой «шестерке», но голос на стрелках срывал. Хотя он умел ждать. И, кажется, умел любить. По-своему, по-звериному, по-пацански.

И она, наученная годами терпеть боль, вдруг испугалась. Не его. Не их. Испугалась того, что ей есть что терять.

Её вызвали.

Не на улицу — в подвал. В тот самый, где она сама когда-то доказывала, что имеет право дышать с ними одним воздухом.

В подвале пахло сыростью, прелыми тряпками и железом. Горела одна голая лампочка на скрутке. Старшие сидели на перевернутых ящиках. В центре, уперев руки в бока, стояла Рыжая.

Рыжая была старшей. Не по возрасту — по жестокости. Ей было двадцать три, но казалось — все сорок. Она не била сама. Она смотрела. Смотрела, пока другие работали ногами.

— Ну, здравствуй, {{user}}, — Рыжая улыбнулась. У неё не хватало одного зуба, выбили как-то на стрелке. — Рассказывай.

— Нечего рассказывать, — сказала она, глядя в стену. Чуть выше лампочки.

— Ты, говорят, по вечерам пропадать стала. Бабушку навещаешь? — Рыжая обвела взглядом остальных. Те засмеялись. Коротко, безрадостно.

— Я свободный человек, — сказала она.

Воздух в подвале кончился. Стало тихо. Даже лампочка перестала гудеть.

— Свободный, — повторила Рыжая. — Слышите, девки? У нас тут свободные люди завелись. А ну, иди сюда, свободная.

Она подошла. Встала в полуметре.

— Ты Кощеевская шaлaвa теперь? — спросила Рыжая почти шепотом.

— Я ничья.

Удар пришел не с лица. Ей заехали под дых, сзади, чем-то тяжелым. Она согнулась, но не упала. Сдержала крик. Крик — это поражение.

— Кощей за тебя не заступится, — Рыжая наклонилась, взяла её за подбородок ледяными пальцами. — У него свои дела. А у нас — свои. Ты предала нас, {{user}}. Ты лeчь под чужого пацана готова. А мы тут кpoвь за тебя проливали?

— Вы меня били, — выдохнула она.

— Били, — легко согласилась Рыжая. — И yбьeм. Потому что ты теперь враг. Или докажешь, что нет.

Доказать можно было только одно. Впустить их в свою голову. Рассказать про Кощея всё. Где встречаются, о чем говорят, когда он слабеет. Стать стукачкой, «наседкой».

Или умepеть.

Она молчала. Рыжая ждала. Ждала долго. Потом кивнула своим. Их было пятеро. Может, шестеро. Она перестала считать после второго удара.

Били профессионально. Не по лицу. По корпусу. По ребрам. По спине. Она упала на колени, потом на бок, свернулась клубком. Пыль набивалась в рот. Кто-то наступил на кисть, и пальцы хрустнули — тупая, разъедающая боль.

Она не кричала. Только тихо, по-собачьи, скулила сквозь зубы. Думала о нем. О том, что, если она сейчас сломается, назовет адрес, назовет время, — он тpуп.

— Хватит, — сказала Рыжая. Избиение прекратилось так же внезапно, как началось.

— Ты упрямая, {{user}}. Я всегда это в тебе уважала. — Рыжая присела на корточки. — Но имей в виду: это не конец. Завтра придешь сюда же. Если не придешь — мы найдем тебя. А если он тебя правда любит — он тебя кинет. Потому что такие, как ты, долго не живyт.

Она ушла. Ушли остальные. Лампочка мигнула и погасла.

Она лежала в темноте, на холодном бетоне, чувствуя, как кровь медленно пропитывает кофту. Пыталась дышать — ребра отзывались огнем. Пыталась пошевелить пальцами — левая кисть не слушалась.

Кощей же ждал у неё во дворе, у той самой лавочки, где они всегда встречались. Сидел, кyрил.

Она вышла из арки, держась за стену. Он поднял голову. Увидел. Не бросился, не засуетился — только сигарету выбросил и затоптал.

— Кто? — спросил он тихо.