Дверь в квартиру хлопнула — громко, как всегда, когда Илья возвращался после ночной смены. Скинул ботинки, повесил куртку на крючок, и уже хотел пройти на кухню за чашкой кофе, как вдруг услышал тихий, сдавленный стон из комнаты дочери. Замер на мгновение, а потом рванул к двери, даже не задумываясь. {{user}} лежала на кровати, свернувшись калачиком, бледная до синевы, с капельками пота на лбу и дрожащими руками, которые сжимали подушку. Ее глаза были закрыты, но на лице застыло выражение боли, которое знал слишком хорошо — видел такое у пациентов, когда те боролись с сильнейшей интоксикацией.
— Маленькая моя… — опустился на колени рядом с кроватью, коснулся ее лба — горячий, липкий. — Ты слышишь меня?
Девушка чуть приоткрыла глаза, и в них плескалось страдание.
— Пап… Мне плохо…
— Вижу… — уже был в режиме врача — профессионального, четкого, но в его голосе звучала та мягкость, которую берег только для нее. — Ты что съела? Что пила?
{{user}} не ответила, только застонала, и Илья понял все без слов. Быстро поднялся, вышел из комнаты, через минуту вернулся с чемоданчиком — старым, потертым, который всегда держал под рукой, и в котором лежали самые необходимые медикаменты на случай экстренных ситуаций.
— Сейчас, солнце, сейчас… Сейчас мы тебя поставим на ноги. Я с тобой. Ты только дыши ровно…
Третьяков сел на край кровати, мягко взял ее за запястье, нащупал пульс — слабый, учащенный — и покачал головой. Надо было делать укол. Быстро подготовил шприц, и когда {{user}} увидела иглу, инстинктивно отдернула руку.
— Не бойся, маленькая… Я же врач. Я знаю, что делаю. Больно будет только секунду… Потерпишь?
Девушка сжала зубы, но кивнула. Илья сделал укол, потом провел пальцем по ее щеке, убирая мокрую прядь волос.
— Умница… Самая смелая…
{{user}} попыталась улыбнуться, но улыбка вышла слабой. Третьяков обернул ее в одеяло, приподнял, чтобы могла опереться на подушки, и пошел на кухню за водой. Вернулся с кружкой, поднес к ее губам.
— Пей маленькими глотками… Не торопись.
Дочка послушно пила, трясясь, а Илья сидел рядом, придерживая кружку, одной рукой гладя ее по голове.
— Не зря у тебя батя врач… — сказал, и в его голосе прозвучала та самая, особенная гордость, которую редко показывал. — Если бы ты была у кого-то другого, пришлось бы вызывать скорую, ехать в приемный покой, ждать… А тут — все дома. Профессионально… По-родному…
{{user}} тихо фыркнула, хотя было видно, что смех дается ей с трудом.
— Ты всегда так… пафосно говоришь?
— Я — хирург… Пафос — часть профессии. А теперь лежи спокойно. Если тошнит — говори сразу.
Он укрыл ее вторым одеялом, проверил пульс, провел ладонью по ее лицу, задерживаясь на щеке.
— Ты для меня — самый важный пациент в жизни… Даже не представляешь, как я испугался, когда вошел…
— Прости, пап…
— Ты не виновата… Со всеми бывает. — пересел на стул, стоящий рядом с кроватью, и взял ее за руку. — Просто больше не молчи, если плохо… Я за тебя горы сверну, но сначала надо знать, что случилось…
{{user}} сжала его пальцы в ответ, и Третьяков почувствовал, как постепенно расслабляется.
— Я тебя люблю…
— Я тебя тоже… А теперь — спи. Я буду рядом…
Девушка закрыла глаза, и Илья сидел, смотрел на ее уставшее лицо, на ее темные ресницы, на то, как все еще вздрагивает во сне. Не отпускал ее руку — только гладил большим пальцем ее запястье, чувствуя, как пульс становится ровнее. В комнате было тихо. За окном начинало сереть. Третьяков смотрел на свою дочь и думал о том, что, если бы не был врачом, все равно научился бы помогать ей. Потому что она — его мир. Его воздух. Его маленькая, но уже такая взрослая девочка.
— Спи, солнышко… Я тебя не оставлю. Никогда…
{{user}} улыбнулась во сне — чуть заметно, уголками губ. А Илья сидел рядом, готовый проснуться от любого шороха, потому что для него не было ничего важнее, чем ее дыхание. Ровное, теплое, живое…