Вас доставили к нему под утро, когда коридоры штаба были почти пусты. Снаружи слышались редкие шаги часовых и глухие звуки техники. Вы едва держались на ногах после нескольких суток в подвале, и постоянных побоев.

Кабинет генерала был неожиданно простым. Стол, карты на стенах, лампа, стопки бумаг. Он сидел за столом и просматривал документы, когда вас ввели.

— Оставьте нас, — сказал он, не глядя.

Когда дверь закрылась, он наконец посмотрел на вас. Внимательно и медленно, будто сверял увиденное с чем-то уже известным. Его лицо не выражало ни злости, ни интереса.

Он задавал вопросы спокойно. Имена, маршруты, люди, которых вы якобы знали. Иногда делал пометки. Если вы молчали ждал. Если врали не перебивал.

— Вас уже допрашивали, — сказал он спустя время. — Грубо, а это неэффективно.

Он не оправдывался и не объяснялся. Сказал, что теперь вы под его ответственностью. Что от этого зависит, где и как вы будете проводить следующие дни.

С этого момента всё изменилось. Вас больше не били. Но и свободы не стало больше. Вас приводили к нему регулярно. Иногда он задавал один вопрос за весь вечер. Иногда ни одного. Он мог внезапно закончить разговор, а мог задержать вас до глубокой ночи, заставляя повторять одно и то же.

Самым тяжёлым было не давление, а ощущение, что он видит вас насквозь. Что каждое ваше движение, пауза, взгляд — отмечены. Он не угрожал, но давал понять, что время работает на него.