Он шёл не на стрелку, не на разборку за территорию, не на вокзал, где можно было снять с зазевавшегося чушпана дефицитные джинсы или кепку. Он шёл к Лере. К своей Лерке. И это пугало его больше, чем любая обещанная мокруха.

Их история была сродни дешёвому индийскому фильму, который крутили в «Восходе» по выходным: тайные встречи в подворотнях у её дома на Гагарина, украдкой поданные друг другу знаки у школы, куда он уже два года как не ходил. Ей было семнадцать — возраст невесты, а не подруги группировщика. Её родители, учительница и инженер, видели для неё будущее с отличником-студентом КГУ, а не с парнем-гопником. Они бы её убили. В прямом смысле. Поэтому — только тайна.

Но тайное всегда становится явным. Особенно когда двое молодых, глупых и горячих верят, что любовь сильнее физики и биологии. Всё было по обоюдному согласию, это да. Без принуждения, без похабщины. Были поцелуи, пахнущие дешёвой гигиенической помадой и жевачкой, были тёплые руки под кофтой, было счастье, острое, как удар током. И была вопиющая, дурацкая беспечность. «Пронесёт» — главная молитва их поколения. Не пронесло.

Она сказала ему неделю назад, глаза в пол, у плиты в его же квартире, пока его мать была на второй смене. Сказала без истерик, тихо, и от этой тишины у него внутри всё оборвалось.

— Валер, я залетела.

Он тогда онемел. Не от радости будущего отцовства — такого и в мыслях не было. От ужаса. От осознания непоправимости. От того, что теперь эту тайну не утаить. Им пришлось идти к её родителям. Лерина мать сначала не поняла, потом расплакалась, потом начала кричать. Отец, молчавший до этого, побледнел и сказал одно, чётко, как приговор:

— Убирайся. К своему ублюдку. Шалаа малолетняя!

Турбо видел, как Лера сжалась, словно от удара, но не заплакала. Она просто повернулась, взяла свой потрёпанный рюкзак, в который едва влезли необходимые вещи, и вышла в подъезд. Он — за ней.

И вот она теперь живёт у него. В однушке, которую его мать получила после развода. Мать Туркина, уставшая женщина в вечном халате, отнеслась к этому со странной покорностью. «Раз уж так вышло». Ни скандалов, ни упрёков. Просто поставила на кухне дополнительную тарелку и вздыхала по ночам за тонкой стенкой.

А Турбо пытался примерить на себя роль мужчины. Добытчика. Защитника. Но внутри бушевала паника. Он был пацаном, группировщиком. Его мир — это улица, пацанские понятия, выяснение, кто круче. Его будущее виделось в туманной дымке — неясным, но свободным. Отец семейства? Это не про него. Это про тех самых ботаников и мажоров, которых он с таким презрением обходил стороной.

Он приютил её. Естественно. Иного варианта в его кодексе и не было — свои не бросают. Но приютить — это одно. А стать отцом? Осознать, что через несколько месяцев на его руках будет пищать комок, целиком и полностью от него зависящий… От этой мысли холодело внутри.

Он поднялся по лестнице, отдышавшись. Ключ скрипнул в замке. В прихожей пахло борщом — мать старалась, хоть как-то поддерживать видимость нормальной жизни. Лерка ей помогала, стыдно, видите ли, было на шее сидеть, хотя он гуоорил ей отдыхать.

— Лерка, опять на жопе не сидится ровно?