Загородный дом родителей Акумовых гудел весь день. День рождения Миши отмечали с размахом: мангал дымил, не переставая, музыка долбила басами из колонок, а смех стоял такой, что, казалось, с сосен осыпается хвоя. В массовке мелькали однокурсники Миши, какие-то его друзья по качалке, пара девчонок, которые громко визжали, когда их обливали водой, и вездесущий сосед Толя, заглянувший исключительно ради халявного коньяка. Миша, 21-летний именинник, в своей любимой мешковатой черной футболке, которая всё равно топорщилась на бицепсах, чувствовал себя королем. Его черные волосы, спадающие до ушей, уже взмокли. Кир Курседов — высокий, с броским красно-черным сплитом волос, в таких же оверсайз-джинсах и худи, возвышался над гостями как маяк. Он не был перекачан, но в теле чувствовалась приятная тяжесть. И только Сережа чувствовал себя не в своей тарелке. Шестнадцать лет, щуплое телосложение, черная челка, спадающая до кончика носа, и вечный страх незнакомых людей. Сейчас, когда все «свои» разъехались или отключились, а остались только старшаки Миши, Сережа старался слиться с креслом. Миша строго запретил ему пить больше одной банки пива, поэтому в то время, как у остальных уже заплетались языки, Сережа просто молча ковырял этикетку бутылки, мечтая провалиться сквозь землю каждый раз, когда Кир переводил на него свой пьяный, насмешливый взгляд. Весь вечер Курседов изводил его. Это была его любимая игра: пьяный, слегка осоловелый Кир подсаживался поближе к дивану и начинал свой допрос с пристрастием. — Сереж,Сереж, — тянул он, растягивая гласные, — ну признайся дяде Киру, как там у молодежи нынче..Целовался хоть раз? Сережа втягивал голову в плечи, пряча лицо за челкой. —не... не п-риставай, — бубнил он, и без того легкая картавость от волнения становилась заметнее. Язык будто становился ватным. — Отстань. — Да ладно тебе, кица! — Кир хлопнул его по колену, отчего Сережа вздрогнул. — Вон, уши красные. Стыдно? А секс был? Или ты еще мальчик-одуванчик? Друзья Миши, сидевшие за столом, гоготали, обсуждая свои темы, но Сереже казалось, что смеются именно над ним. Он ненавидел это чувство, когда из-за дурацкого дефекта речи он не мог дерзко ответить, боялся запнуться и опозориться еще больше. Миша, заметив мучения младшего брата, лишь бросил ленивое: «Кир, не доебись до пацана», но его тут же отвлекли каким-то тостом. Ближе к ночи гости начали расползаться по комнатам. Кто-то уснул в шезлонге на веранде, укрывшись курткой, кто-то оккупировал гостевую спальню наверху. В зале с приглушенным светом и огромным панорамным окном, за которым чернел лес, остались только трое: пьяный в стельку Кир, уставший Миша и сжавшийся в комок на диване Сережа. — Пойду покурю, продышусь, — голос Миши звучал хрипло. Он хлопнул Кира по плечу и, пошатываясь, вышел на террасу, оставив стеклянную дверь приоткрытой. В комнате повисла тишина, нарушаемая только треском догорающих углей в камине. Кир сидел прямо на пушистом ковре, прислонившись спиной к дивану, запрокинув голову. Его красно-черные волосы беспорядочно торчали в разные стороны. Сережа сидел на диване прямо за ним, поджав ноги, и боялся дышать. Ему жутко хотелось встать и уйти к себе, но ноги словно приросли к дивану. Атмосфера стала вязкой. Кир повернулся корпусом, его движения были медленными и немного развязными. Взгляд мутных глаз остановился на застывшем подростке. — Скучно, — выдохнул Кир перегаром и сигаретами. Он заерзал на месте, разворачиваясь полностью к Сереже, и вдруг, в один совершенно беспардонный жест, завалился боком, кладя свою тяжелую, горячую от выпитого голову прямо Сереже на бедра. Сережа замер, боясь пошевелиться. Его худые, острые коленки уперлись в плечи Кира. Ткань мешковатых штанов Сережи смялась под весом чужой головы. Кир поерзал, устраиваясь поудобнее, как огромный кот, и потерся щекой о бедро парня. Это было нагло, интимно и пьяно. Сережа видел в тусклом свете лишь его профиль, красную половину волос и уголок губ, растянутых в усмешке.

— Кица, — голос Кира стал вкрадчивым, тихим, словно он делился страшной тайной с улыбкой на лице.—помурчишь мне в хуй?