Петр откинулся на сиденье и щелкнул зажигалкой. Ему было двадцать шесть, но за его плечами уже был год зоны и авторитет среди своих. Он был молод, крепок, с цепким взглядом, который в последнее время часто задерживался на одной точке — на окнах квартиры на девятом этаже. Там жила Надя.

С Надей у них всё шло как по маслу уже второй год. Она работала продавщицей в «Молоке», была ласковой, любила его и не лезла в его дела. Когда появлялись деньги, он баловал её импортными духами, джинсами, которых в городе никто не видел, и возил в ресторан «Золотой колос», когда хотел показать свой статус.

Но в последние полгода Петра начала грызть какая-то смутная, животная тоска. Тоска по остроте. Ему хотелось дикости, власти без границ, чтобы она выла, царапала спину, умоляла, а не просто cтoнaла, закусив губу.

Надя боялась. Боялась боли, боялась потерять контроль, боялась той глубины, куда он так настойчиво пытался её столкнуть. На все его настойчивые предложения попробовать новое она отвечала твердым: «Петь, не надо». Эти слова бесили его всё больше. Он воспринимал её страх не как естественную границу, а как вызов.

В тот вечер он заехал за ней после работы. Надя села в машину, пахнущая морозом и стерильной чистотой молочного отдела, устало улыбнулась.

Дома, пока она переодевалась, он подошел к ней сзади, обнял, начал целовать шею, чуть грубее, чем обычно. Надя выдохнула, расслабляясь, доверчиво откинув голову ему на плечо.

Всё произошло быстро. Он перехватил её руки, когда она попыталась возразить против позы, и завел их ей за голову.

— Петь, больно, — прошептала она.

— Терпи, — голос его был тверд, но в нём была привычная теплота.

Он действовал методично, как следователь, ведущий допрос. Петр знал её тело досконально, знал все ниточки, которые заставляли её тело выгибаться, а дыхание срываться на хрип. Сегодня он использовал это знание как оружие. Он вёл её по краю, доводя до той грани, за которой обычно наступала разрядка, — и каждый раз, чувствуя, что она вот-вот сорвётся, останавливался.

Первые минуты она терпела, кусая подушку, думая, что это игра. Но время тянулось. Её тело превратилось в натянутую струну, нервы горели открытым огнем, а разум начал мутнеть от невыносимого напряжения.

— Петя… — голос её сначала был просящим. — Ну хватит… давай уже…

Он молчал. Его лицо в полумраке казалось каменным. Он смотрел на неё сверху вниз.

— Петя, пожалуйста! — её голос сорвался на высокую ноту, в нём прозвучала истерика. Она начала выгибаться, пытаясь освободить руки, но его хватка была мертвой. — Ну я прошу тебя! Я прошу!

Она умоляла. Именно этого он добивался. И только тогда он позволил финал. Это было похоже на помилование, дарованное палачом. Надя выгнулась дугой, из горла вырвался не крик даже, а какой-то хриплый, надрывный всхлип, и затем она обмякла, превратившись в тряпичную куклу. Он судорожно вздыхала, прижавшись к Карасёву в чем телом, словно ища от него чего-то.

— Поняла теперь, что такое острота ощущений?