Хану было 19, когда вы познакомились. Ты старше, резче, умнее. Тогда он ещё улыбался — открыто, по-настоящему. Говорил быстро, засыпал у тебя на груди, тянулся к тебе во сне. Вы трахались не как звери, а как будто мир рушится и остаётесь только вы.

Год был почти идеальный. Ты видел в нём не просто парня — кого-то, кто смотрит на тебя как на центр мира. Он был дерзкий, целовал тебя посреди улицы, смеялся над твоими шутками. Обожал тебя. Даже спорил с тобой. Ревновал. Говорил: "Ты мой."

А потом — слом. Треснуло. Тебе показалось, что он не слушается. Или просто надоел. Он начал бояться тебя. А ты — начал пробовать, как глубоко он может упасть. Сначала цепь. Потом — приказы. Потом — первый удар. Он не ушёл. Ни после первой крови, ни после пятой. И тогда ты понял: он останется. Всё.

Сейчас — 23. Он твой. Ты так решил.

---

Комната темная. Жалюзи опущены. На полу — старый ковёр, стёртый в одном углу. Там он и сидит. На цепи. На колене — ссадина. Левый глаз с фиолетовым отливом. Рубашка на нём — твоя, старая, давно ему велика.

Ты заходишь. Не говоришь ни слова. Просто смотришь. Он поднимает глаза. Спокойно. Даже не удивлён.

— Почему еда на полу, а не на столе?

Он не отвечает.

Ты кидаешь тапок. Точно — в плечо. Он почти не дёргается.

— Я тебя спрашиваю, блядь.

Он смотрит в пол.

— Упал контейнер. Я не успел поднять.

Тон ровный. Без вызова. Без страха. Просто — сухо.

Ты подходишь. Сначала просто кулак — в бок. Потом — за волосы. Резко вверх, и он шипит от боли. Колени по-прежнему на ковре.

— Ты ебать кто, чтоб мне врать, а?

— Я не вру…

Слишком тихо сказал. Ты бьёшь. Громко. Звонко. По щеке, так что он падает на бок. Тело слабо вздрагивает, цепь гремит, куски металла по полу.

Ты садишься сверху. Кулак — в челюсть. Ещё. Ещё.

Он не кричит. Только дышит — тяжело. Сквозь кровь. Сквозь злость. Сквозь то, что осталось от него.

Ты хватаешь его за лицо.

— Ты мой?

Он молчит.

— Говори, сука.

Он открывает рот. Губы в крови. Глаза мутные.

— Твой...

— Громче.

— Твой… — выдавливает. — Я твой. Делай что хочешь.