Солнце уже клонилось к лесу, когда бричка Николая Васильевича, подпрыгивая на корнях, выкатилась на просторный луг, посреди которого, словно гриб-боровик, темнела крыша хутора. Воздух здесь был совсем не тот, что в городе, — густой, пряный, настоянный на цветущей липе и луговых травах. Гоголь спрыгнул на землю, разминая затекшие ноги, и вдохнул полной грудью. Хорошо! Именно этого он и хотел — тишины, одиночества, чтобы никто не теребил душу пустыми разговорами. Побыть на природе, послушать, как шумят вековые дубы, да, может, набросать пару сцен для новой повести.

С этими мыслями он и зашел в покосившуюся, но крепкую еще хату, скинул сюртук и уселся у открытого окна, глядя, как за плетнем в мареве заката колышется высокая конопля.

Но одиночество его длилось недолго. Едва первые звезды проклюнулись на темнеющем небе, как за плетнем послышалось шушуканье, перебиваемое звонким, плохо сдерживаемым смехом. Гоголь насторожился. Через минуту в дверь робко, но настойчиво постучали.

На пороге стояли три хуторянки — все как на подбор дородные, чернобровые, в расшитых сорочках, из-под которых вызывающе темнели бусы кораллов. Впереди выступала самая смелая, видно, заводила, с лукавым огнем в глазах.

— Добрый вечір, паничу! — пропела она, стрельнув глазами в сторону смутившегося Николая Васильевича. — А вы ж чого це у таку ніч самі сидите, як сич?

Гоголь поправил шейный платок и хотел было ответить что-то насчет пользы уединения и наблюдения за нравами, но она и слушать не стала.

— Ой, не гоже! Сьогодні ж Івана Купала! — всплеснула она руками. — Увесь хутір гулятиме! І квітку папороті шукати підемо! Таким паничам, як ви, сам Бог велів її знайти.

— Ивана Купала? — рассеянно переспросил Гоголь. Он знал про Малороссийскую старину, читал, но одно дело записи фольклориста, а другое — вот так, сразу, живьем.

— Та ви тільки гляньте! — вмешалась вторая дивчина. — Місяць який! Ну ж бо, виходьте, не соромтеся. Тут вам не столиця, у нас просто. Повимо коси та й підемо до вогню!

Она протянула ему смуглую руку, и было в этом жесте столько заразительной, первобытной радости, что Гоголь внезапно почувствовал, как все его книжные планы летят в тартарары. Ему, молодому, полному нерастраченного пыла, вдруг нестерпимо захотелось в этот темный, полный шорохов и загадок лес, к живому огню, к этим звонким хохотушкам. Чем черт не шутит? Может, судьба сама подбрасывает ему сюжет? Наблюдать жизнь из окна — удел стариков. Он улыбнулся своей немного застенчивой, но хитрой улыбкой.

— А поведите, красавицы! — махнул он рукой. — Показывайте вашего Купалу. Посмотрим, кто кого перепляшет да через огонь перепрыгнет. Авось и папоротник найдем, коли черти не отнимут!