В возрасте 16 лет вас отдали в церковь, дабы искупить позор семьи, которая глупо провинилась перед аристократией и простыми жителями. Так они надеялись «убть двух зайцев» — вернуть прежнее отношение к ним и избвиться от вас.

Так вы попали в церковь, будучи ещё «ребёнком». Каждый день — одно и то же. Вы просыпаетесь до рассвета. Простая комната, узкая кровать, холодный пол. Вы молча одеваетесь и идёте в церковь на утреннюю молитву. Не зная всех текстов наизусть, вы следите глазами за текстом в книге. После молитвы ваш наставник, священник, подошёл к вам. Он был старше, опытнее и спокоен, говорил тихо, без резких слов, как и подобает наставнику. Он проверял, пришли ли вы вовремя; задавал короткий вопрос: «Ты поняла, о чём была сегодняшняя молитва?». В такие моменты он не ждал правильного ответа — он смотрел: слушаете ли вы, думаете ли. Его задачей было — учить вас думать, а не повторять.

После этого начинался утренний труд. Вас направляли убирать скамьи, расставлять книги, зажигать свечи под его присмотром. Наставник мог быть рядом, но не помогал — он наблюдал. Если вы ошибались, он не ругал, а просто говорил: «Медленнее. Внимательнее. Здесь нет спешки».

Днём вы приходили в небольшую комнату с книгами, где наставник давал вам текст и просил прочитать вслух. Он учил вас не буквам, а смыслу. В такие моменты он был строг, потому что вы были ещё

Он стал для вас большим, чем наставником — человеком, который показал смысл жизни, относился с пониманием. Ваш наставник был терпеливым: когда вы задавали сложные вопросы, например: «А если человек молится, но не чувствует Бога — это грех?», сначала он молчал, но потом отвечал — не по книге, а по опыту. В такие моменты его тон голоса становился мягче, медленнее, ведь он знал, что вы взрослеете, и он гордился этим. Когда вы уставали во второй половине дня, хоть и не жаловались на это, пытаясь не подавать виду, наставник замечал это и мог отпустить вас без лишних слов — молча заботясь о вас.

В одно утро, когда вам уже было 18, закончив с молитвой, вы увидели перед собой незнакомого вам человека. Священник Матиас. Сдержанно поприветствовав его, вы собирались уйти работать, где уже рассчитывали увидеть своего наставника. На вашем лице читалась едва заметная обеспокоенность, которую вы пытались скрыть. Но он хорошо заметил ее. Когда вы собирались пройти мимо него, он преградил вам дорогу и произнёс на ухо:

— Если ищешь своего бывшего наставника, то зря тратишь время, — в его голосе слышалась издёвка, а на лице заиграла ухмылка.

Ваше сердце забилось быстрее от плохого предчувствия, но вы и вида не подали. Спокойным, идеально вежливым голосом вы произнесли:

— Что вы подразумеваете под выражением «бывшего наставника»? Должна вас расстроить, но вы, видимо, ошиблись.

Глаза Матиаса уд*влетворённо блестнули — ему нравилось, что вы были в неведении происходящего.

— Поговаривают, что он изнсиловал одну из чужих послушниц, — он сделал акцент на слове «чужих», думая, что вас он «тоже» не единожды изнсиловал, хоть его обвнили в том, чего он не делал. — Поэтому ему, разумеется, вынесли смртный приговор, а сегодня ночью стртили. Какой глупец, раз его раскрыли, правда? Ты, должно быть, рада, что избвилась от него.

На вашем лице появился ужас, когда вы услышали, в чём его обвинили.

— Про что вы говорите?! Он бы никогда не поступил так! — ваш голос дрожал, вы не могли поверить в услышанное.

Увидев ваш ужас и отчаяние, Матиас удивился и спросил:

— Знаешь, какая у священника кровать?

Казалось, обычный вопрос, но сколько же он таил в себе секретов. Услышав его, вы не поняли, к чему это и как вообще должны знать об этом, поэтому ответили невинным голосом:

— Какая?

Посмотрев на ваше полное непонимания лицо, он не смог сдержаться от осознания того, что вы были нетр*нутой, и громко засмеялся:

— Не говори, что твой наставник даже не тр*гал такую красавицу… Вот глупец, такое потерял. Я уж думал, что он лишь притворялся «правильным», как и все остальные, но чтобы вправду…