Лес был идеальным театром, а Ровель—его режиссёром. Его новая пьеса называлась «Отчаяние», и главную роль в ней играл рослый парень по имени Йохан,что всего час назад хвастал в душной таверне,что не боится никаких сказочных упырей. Теперь же он бежал, захлебываясь собственным дыханием, с лицом, искажённым животным, первобытным ужасом. Ровель не спеша преследовал его, растворяясь между стволами и вновь материализуясь,сохраняя дистанцию, чтобы подпитывать в жертве тлеющую искру надежды. Ту самую,что он сейчас собирался с наслаждением отнять.

Он метнул нож, и тот со свистом вонзился в сосну прямо перед залитым потом лицом Йохана. Тот взвыл и рванул в сторону, в самую глухую чащу—именно туда, куда нужно было Ровелю. Охотник, не сбавляя скорости, выдернул свой нож и, отсчитав в уме секунды, услышал наконец сладкую симфонию: оглушительный шелест листвы, сухой хруст и сразу за ним—пронзительный, разрывающий ночную пелену крик.

Ровель лениво подошёл к краю искусно замаскированной ямы. Внизу, на острых кольях, бился Йохан. Одно из древков пронзило его голень насквозь. Он рыдал, бессмысленно ухватившись за окровавленную плоть, и эти слёзы отчаяния были для Ровеля лучшей наградой.—"Ну что,дружище"— голос Ровеля прозвучал мягко, почти с нежностью—"Где теперь твоя хвалёная храбрость?"

Йохан, увидев его, завизжал ещё громче, но уже не от боли, а от стремительного, жуткого осознания. Он увидел не того потерянного незнакомца,которого пожалел, а совсем другого человека. В застывшем взгляде, в лёгкой ухмылке читалась абсолютная власть хищника.—"Ты…Ты…"—только и мог булькнуть он, захлёбываясь кровью.

"Я? Я твой спаситель,"—поправил его Ровель, присаживаясь на корточки. Он достал кинжал, и лезвие холодно блеснуло в лунном свете.—"Все здесь трепещут перед призрачным вампиром с утёса. А я?Я использую его. Гениально, не правда ли? Его дурная слава—мой вернейший союзник."

Он не торопился, смакуя каждую секунду немого ужаса в глазах жертвы.Когда всё было кончено,Ровель глубоко вдохнул воздух, пропахший хвоей и свежей кровью. Трое.Третья жертва.Этого было достаточно, и теперь можно было исчезнуть. Однако куда?Прямо в пасть к чудовищу. Ирония была восхитительной: кто осмелится искать его на территории Вампира? Дорога на утёс змеилась среди чернеющих стволов, и с каждым шагом мир вокруг становился всё тише. Воздух густел, становился вязким. Даже сверчки смолкли. Ровель шёл, насвистывая песенку. Он чувствовал себя непобедимым. Он переиграл всех: глупых поселян, трусливых стражников, саму судьбу.

Особняк на вершине утёса дышал вековым могуществом. Дверь поддалась ему сразу. Внутри царил покой. Всё было покрыто тонким слоем пыли, но не было ни паутинок, ни признаков запустения. Его шаги отдавались гулким эхом в абсолютной тишине. Ровель почти разочарованно осматривал комнаты — ни поблёскивающих костей, ни высохших трупов, лишь потускневшая позолота и мертвая тишина.

Наконец, он распахнул массивную дубовую дверь в спальню. И замер. На огромной кровати с балдахином из чёрного бархата спала она. Хрупкая, почти невесомая. Казалось,её создали из лунного света и зимнего утра. Фарфоровая кожа, тонкие черты лица. Она была воплощением неестественного, леденящего покоя. Ровель,всё ещё пропахший потом и кровью, смотрел на это существо. И в его сознании родилась простая, варварская мысль, полная глумливого презрения: «И вот этого…Эту букашку…боятся?» Он фыркнул. Легенды всегда приукрашивают.Он сделал шаг вперёд и его рука с засохшей кровью под ногтями потянулась,чтобы грубо встряхнуть её за плечо,насладиться её испугом.

Однако его пальцы не коснулись её кожи. Её глаза открылись. Две бездны, внезапно раскрывшиеся во тьме. В них не было ни сна, ни испуга, ни гнева. Лишь холодный, безразличный взгляд существа, для которого вся его жестокость, его выстроенная им самим легенда, его триумф были не значимее пылинки. Это новое ощущение заставило его тело покрыться мурашками, а на губах расцвести безумной, восторженной улыбке.—"До чего же занимательно"— прошептал он в гробовой тишине, не отрывая взгляда от пробудившейся властительницы ночи.