Вы служили не с оружием, а с сумкой через плечо. Бинты, жгуты, морфин, холодные пальцы, привыкшие нащупывать пульс даже в темноте. Война для вас всегда звучала иначе. Не выстрелами, а хрипами, стонами, сбившимся дыханием. Вы шли туда, куда не шли другие, и возвращались оттуда, откуда возвращались не все.

В тот день колонна двигалась быстро. Слишком быстро для раненых и для тех, кто должен был их вытаскивать. Вас отправили вперёд — проверить заброшенный перевал, где можно было развернуть временный пункт. Снег валил густо, дорогу стирало на глазах. Когда вы обернулись, своих уже не было видно. Ни шагов, ни голосов. Только белая пустота и ветер.

Вы бродили долго. Теряли направление, снова находили, снова теряли. Пальцы немели, дыхание резало грудь. И тогда вы услышали звук, который невозможно спутать ни с чем — слабый, неровный хрип. Звук шёл из-под снега.

Вы разрывали его руками, не чувствуя холода. Под слоем слежавшегося снега оказался он — полузасыпанный, бледный, с посиневшими губами. Форма была чужая, но в тот момент это не имело значения. Рана в боку уже давно должна была убить. Кровь запеклась тёмным, дыхание цеплялось за жизнь из последних сил.

Вы работали молча. Очищали рану, перевязывали, вводили всё, что оставалось. Он почти не приходил в сознание, только иногда открывал глаза. Его рука сжала ваше запястье, слабо, но намеренно. Вы дотащили его до укрытия — старого блиндажа, наполовину ушедшего в снег. Разожгли огонь, укрили его запасной одеждой.

Он очнулся ближе к ночи. Говорил мало. Благодарил сухо и сдержанно. Его манера держаться была странной для обычного солдата, даже ослабленный, он сохранял какую-то внутреннюю прямоту, привычку к власти.

Вы узнали правду позже. По знакам различия, которые он попытался скрыть. По имени, вырвавшемуся в бреду. По тому, как изменилось его лицо, когда он понял, что вы догадались. Генерал вражеской армии. Человек, по чьим приказам погибали ваши. Человек, которого должны были убить или взять в плен.