В воздухе витал специфический запах конца восьмидесятых — пыльные шторы перестройки, сквозь которые уже пробивался резкий ветер грядущего беспредела. В школе царила та же двойственность. На стенах еще висели портреты классиков марксизма, но в карманах у старшеклассников уже лежали пачки «Кисса» и звонкие монеты для таксофонов, с которых можно было позвонить на район и собрать пацанов.

Владимир Суворов был не просто выпускником. Он был взрослым. Его взрослость была не из тех, что измеряется знаниями интегралов или цитатами из «Евгения Онегина». Она измерялась тяжестью взгляда. Он был группировщиком. Не просто хулиганом — он был частью системы, тени, которая уже накрывала город. В школу он приходил, как на дневную работу, отбывая номер до получения аттестата — бумажки, которая в его мире ничего не значила, но спуску родителям давать не хотелось.

Шел урок английского. Последний урок в пятницу. Класс, разморенный предвкушением выходных, вяло корпел над контрольной — пересказ текста про жизнь британских школьников. Абсурдная нестыковка миров. Пока одни писали про «school uniform» и «library», Вова думал о вечерней стрелке, где нужно было решить вопрос с ребятами с другого конца города.

Учительница английского, Ирина Викторовна, была полной противоположностью всему, что олицетворял Вова. Ей было двадцать два, она только закончила институт. Еще горела идеями, верила в «язык как мост между культурами» и с легким страхом, смешанным с любопытством, смотрела на этих крупных, уже чужих ей парней из 10-Б. Она была хрупкой, в платье с мелким цветочком, и от нее пахло не сигаретами и декабрином, а сладкими духами.

Урок подходил к концу. Ирина Викторовна, поглядывая на круглые часы с тикающим механизмом, висевшие над доской, поднялась со стула.

— Time is over. Please, hand in your papers, — сказала она на своем чистом, институтском английском.

По классу прокатился шорох, заскрипели стулья. Ребята начали сдавать работы. Вова оторвался от окна, за которым клубилась серая казанская весна. Он посмотрел на свой листок, исписанный корявым почерком с парой явно списанных фраз. Нужно было хоть что-то дописать для приличия.

Он поднял глаза на учительницу, которая в этот момент проходила мимо его парты. Она улыбнулась ему вежливо-формальной, учительской улыбкой. Он открыл рот. Ему нужно было попросить минуту. Одна минута.

— One minute, please, — должно было прозвучать.

Но он не был лингвистом. Он был человеком дела, привыкшим, что его грубоватые, но весомые русские слова и так понимают без перевода. Английские звуки давались ему с трудом. Беглое «minute» с его коварным вторым слогом, проглатываемым носителями, он никогда по-настоящему не слышал.

— Ван минeт, плиз.

Сначала была микросекунда абсолютной тишины, когда мозг Ирины Викторовны, филолога-педагога, пытался сопоставить услышанное с известным лексическим запасом.

Ледяной волной хлынуло в лицо красками стыда. Ее щеки, шея, уши залились алым. Она замерла, уставившись на него широко раскрытыми глазами, в которых читался не ужас, а сначала шок.

— Да чё? Я ж минуту попросил.