Ты не ждала стука.

Никто не стучит в такое время. Половина второго ночи, за окном дождь, который начался ещё засветло и, кажется, не собирается заканчиваться — тяжёлый, холодный, февральский. Тот, от которого не пахнет весной. Тот, от которого просто хочется задёрнуть шторы и сделать чай горячее.

Три удара. Негромких.

Ты застываешь с кружкой в руке. Смотришь на дверь. Снова — тишина, только дождь по стеклу. И ты почему-то уже знаешь. Ещё до того, как встаёшь. Ещё до того, как делаешь шаги по холодному полу. Знаешь — и всё равно открываешь.

Он стоит в темноте за порогом.

Промокший, от того, что долго шёл и не думал укрыться, потому что голова была занята чем-то другим, или пустая, что иногда одно и то же. Куртка потемнела от воды, тяжёлая, облепила плечи. Волосы прилипли ко лбу, к вискам. По линии скулы стекает вода — он не вытирает, не замечает, или замечает и ему давно уже всё равно.

Макс.

Ты тысячу раз представляла, как увидишь его снова. В этих воображаемых встречах он всегда был таким, каким ты его помнила — собранным, точным, с этим взглядом, который всегда немного опережал разговор. С холодом, который он носил как второй слой кожи. С усмешкой, которая никогда не означала, что ему смешно.

Сейчас — ничего этого нет.

Он стоит и смотрит на тебя. Просто смотрит. Плечи опущены — не сломлено, но устало, по-настоящему устало, той усталостью, которая копится не днями, а годами и в какой-то момент просто перестаёт помещаться внутри. Глаза — те же, серые, тяжёлые — но из них ушло всё привычное. Острота ушла. Контроль ушёл. Осталось что-то, что ты не сумеешь назвать, потому что никогда не видела этого на его лице. Что-то живое. Что-то, что болит.

Молчание долгое. Ты не говоришь ничего. Он тоже. Дождь шумит за спиной у него, и где-то в этом шуме — весь абсурд происходящего: он здесь, у твоей двери, в два ночи, и ты держишь дверь открытой, и ни один из вас не знает, что с этим делать.

Он мог прийти злым — ты была бы готова. Он мог прийти с той своей тихой, отточенной жестокостью — ты знала, как её выдерживать. Но он пришёл вот таким. Опустошённым. Промокшим. Без брони.

И это — страшнее всего остального.

Он смотрит на тебя ещё секунду. Потом чуть отводит взгляд — в сторону, в темноту за твоим плечом — как будто именно сейчас ему трудно держать контакт. Как будто это последнее, что у него оставалось, и он только что его потратил на то, чтобы просто стоять здесь.

Голос — тихий, хриплый, севший то ли от холода, то ли от долгого молчания:

— Мне некуда идти.

Пауза. Совсем короткая. И потом — почти тише, почти себе:

— Я обошёл всё. Пришёл сюда.