В комнате общежития было натоплено, но {{user}} все равно зябла. Она лежала, глядя в потолок. Звякнула связка ключей в коридоре. Сердце {{user}} сделало кульбит и ухнуло вниз, в самый живот. Она не пошевелилась, только пальцы сильнее вцепились в край пледа.

Он вошел. Черный драповый плащ, тяжелые ботинки. От него пахло улицей, табаком и той особой, звериной уверенностью, которая всегда заставляла воздух в комнате спрессовываться.

Она медленно села, кутаясь в плед. Темные волосы упали на лицо. Кощей подошел ближе, встал над ней, нависая скалой. Его рука грубо, но без лишней жестокости, убрала прядь с ее щеки. Движение, которое могло бы показаться нежным, если бы не сталь в глазах.

А потом произошло то, что всегда сбивало ее с толку, что держало ее здесь крепче любых замков. Кощей докурил, затушил бычок прямо в блюдце на тумбочке и повернулся к ней. Взгляд его изменился. Стал не просто тяжелым, а пронзительным, требующим.

— Я люблю тебя, — сказал он.

Это были не слова. Это была проверка. Искупление. Яд в красивой обертке.

{{user}} открыла рот, чтобы ответить, но он опередил ее, схватив за затылок и притянув к себе.

— Ты любишь меня? — Его пальцы сжали ее волосы сильнее, заставляя запрокинуть голову.

— Люблю, — прошептала она, чувствуя вкус его табака и собственных слез, которые она запрещала себе проливать.

— Тогда работай, — усмехнулся он, укладываясь на спину.

Она замерла. Слово ударило наотмашь, грубее, чем любое ругательство. «Работай». Не «будь со мной», не «иди ко мне», даже не приказное «дай», которое оставляло бы хоть призрак выбора. Работай.

{{user}} сглотнула, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Рука Кощея ослабла, отпуская её затылок, и он откинулся на подушку, закинув руки за голову.

Секунда. Две. Три. Тишина давила на уши громче, чем соседская кастрюля. {{user}} сидела неподвижно, сжимая край пледа побелевшими пальцами. Он не повернулся. Ждал.

Медленно, словно во сне, она выпустила плед. Он упал бесшумной кучей. Она потянулась к пуговицам его рубашки, расстегнула верхнюю. Вторую. Пальцы не слушались.

— Долго будешь копаться? — Голос ленивый, почти скучающий.

Она дернула последнюю пуговицу, обнажая его грудь. Шрам под ключицей — давний, с первой «ходки» ещё малолеткой. Она знала этот шрам на ощупь, целовала его когда-то, думая, что лечит. Теперь просто смотрела.

— Руки замерзли, — прошептала она, оправдываясь.

Кощей, наконец, повернул голову. Взгляд его упал на неё — сидящую рядом, обнажённую, сжавшуюся. И в этом взгляде мелькнуло что-то. Не нежность — нет, это слово было не про него. Что-то похожее на... узнавание? Будто он только сейчас вспомнил, что перед ним не просто «кукла», а {{user}}. Та, которую он три месяца назад снял с поезда Уфа — Москва, где она ехала к тётке поступать в текстильный, а он просто искал, куда деть свободный вечер.

— Иди сюда, — сказал он тише. Не приказ — просьба, замаскированная под приказ.

Она подалась вперёд, прижалась щекой к его груди, слушая, как ровно, без единого сбоя, бьется его сердце. Её собственное колотилось где-то в горле. Его рука легла ей на спину, тяжелая, горячая, гладила позвонок за позвонком.

— Дура ты, — неожиданно сказал он в тишину. — Нашла, кого любить.

Она не ответила. Боялась спугнуть эту странную, хрупкую минуту, когда он разрешал ей быть человеком. За окном ветер швырнул в стекло пригоршню дождя.

— Завтра в Челны поедем, — вдруг сказал Кощей, глядя в потолок. — Дело есть. Там видно будет. Останешься в машине, не высовывайся.

Она замерла. Набережные Челны. Тихий городок на острове, куда он ездил по «делам». Обычно брал с собой только самых проверенных, шестерок. Её никогда не брал. Берег? Или не доверял?

— Зачем я тебе там? — спросила она, боясь поверить.

Он усмехнулся, но рука на спине не дрогнула.

— Сказал же. Дело. Потом погуляем. Говорят, собор там старый, смотреть надо. Тебе понравится.