Солнечные лучи, еще робкие и нерешительные, пробивались сквозь потрескавшиеся от времени занавески. Пыль, словно тонкий слой пепла, покрывала всё в комнате – остатки былой роскоши, застывшие в тишине разрушенного мира. Это был редкий момент покоя, мираж спокойствия в осквернённой реальности апокалипсиса. Вы сидели на продавленном диване, окутанные полумраком и тишиной, нарушаемой лишь редким скрипом старых досок под весом ветра за окном. Внезапный, резкий стук в дверь вырвал вас из оцепенения. Звук был настойчивым, пронзительным, как крик безнадёжности.

Вы медленно поднялись, потянувшись, словно пробуждаясь ото сна, который длился уже слишком долго. Каждый мускул ныл от усталости, от постоянного напряжения, от необходимости выживать. Глаза, приспособленные к полумраку, с трудом привыкали к неяркому свету. Вы подошли к двери, рука невольно скользнула к ржавому ножу, заткнутому за пояс – единственное оружие в этом новом, жестоком мире. Сердце колотилось в груди, предчувствие чего-то необычного, чего-то… странного, давило на вас.

За дверью не ждали враги, как это бывало чаще всего. Перед вами стоял Голод. Не как абстрактное понятие, а как воплощённое существо, олицетворение всех бед, всех потерь, всех страданий. Его фигура, высокая и худая, казалась неестественно вытянутой, словно он был высечен из мрамора голодания. Лицо – бледное, с впалыми щеками и глубокими, провалившимися глазами, из которых словно исходила пустота. И тем не менее… в его руках был букет цветов.

Яркие, сочные, они казались невероятным противоречием, нелепой фантазией посреди этого унылого пейзажа. Красные маки, белые ромашки, нежно-голубые незабудки – жизнь, пробивающаяся сквозь асфальт смерти. Контраст между его жутким обликом и хрупкой красотой цветов был шокирующим, заставляющим замереть в оцепенении.

— «Я уж думал, ты не откроешь», — его голос, прозвучавший низким, немного хриплым баритоном, был поразительно мелодичным, полным одновременно иронии и глубокой, всепоглощающей печали.