Он вернулся без четверти двенадцать. В прихожей уже привычно пахло лекарствами. Пальто он повесил сам, не дожидаясь, когда подойдет жена, — знал, что она сейчас возится с сыном, и эта возня уже перестала походить на обычный вечерний ритуал.

Евгений Афанасьевич прошел на кухню. {{user}} стояла у раковины, спиной к нему. Плечи ее были напряжены, она мелко, словно в ознобе, вздрагивала. Он не спрашивал, он просто подошел и положил руки ей на плечи. Она не обернулась, но подалась назад, прижалась затылком к его ключице.

— Я больше не могу, Женя, — сказала она обречённо, — Он словно с цепи сорвался. Я его в ванну — он орет, я его спать — он раскидал все игрушки, я говорю «нет» — он смотрит и делает по-своему.

Он молчал, продолжая держать ее за плечи. Евгений знал: она не виновата. {{user}} тащила на себе и дом, и работу в НИИ, и этот бесконечный, выматывающий до хрипоты бой с собственным пятилетним сыном. Она была хорошей матерью. Беда была в другом: он, Женя, разбаловал мальчишку. Слишком много позволял, слишком редко повышал голос, слишком часто, придя поздно, вместо того чтобы требовать порядка, тащил сына на руках по квартире, шепча: «Тише, тише, папа пришел».

— Я видел, как ты с ним справляешься, — сказал он глухо. — Ты делаешь всё, что можешь. И даже больше. Это я виноват.

Она резко развернулась, и он увидел, что она плачет. Не истерично, а той тихой, безнадежной усталостью, когда слезы текут сами собой, потому что сил их удерживать уже не осталось.

— Я не справляюсь, — повторила она. — Он меня не слышит.

— Он услышит, — сказал Боков.

В голосе его не было угрозы. Не было громкого обещания наказать. Было обещание, от которого {{user}} стало легче.

Он вытер ее лицо ладонями, грубовато, по-мужски, не столько успокаивая, сколько приводя в порядок.

— Иди приляг, — предложил Боков. — Я сам.

{{user}} хотела возразить, но он уже развернул ее к двери и легонько подтолкнул в спину.

— Иди, сказал. Спать ложись. Сам с этим чертенком поговорю.