У {{user}} в дневнике по физике начинал складываться зловещий узор из троек и жирных двоек. Третий закон Ньютона, эта проклятая динамика с её силами, реакциями и векторами, упрямо отказывался укладываться в голове. Каждый урок превращался в пытку.

И была ещё одна сила, с которой никакие законы Ньютона не справлялись. Вахит.

Он сидел за двумя партами от неё и, казалось, существовал в иной реальности. Той, где правила диктовали не учителя, а что-то другое. О нём говорили шёпотом, с опаской и странным уважением. Группировщик. Это слово было как клеймо, как шифр, означавший силу, улицу, взрослую жизнь, до которой им, девятиклассникам, было ещё далеко. Вахит был тихим, не задирал одноклассников, но его молчаливая уверенность, тяжёлый взгляд тёмных глаз и резкая линия губ заставляли обходить его стороной. {{user}} же, наоборот, ловила каждый его взгляд, каждый жест. Он нравился ей давно, с прошлой зимы, с той самой перемены, когда он одним движением остановил драку у спортивного зала, не сказав ни слова.

Отчаяние от физики и это давнее, глупое чувство сложились в невероятную идею. Она ждала его после уроков у раздевалки, сердце колотилось так, будто она бежала стометровку.

— Вахит, — голос предательски дрогнул. — Можно тебя на секунду?

Он остановился, накидывая кожаную куртку. Взгляд был вопрошающим, без особого интереса.

— У меня… полный завал с физикой. С динамикой. Не объяснишь? — выпалила она.

Вахит удивлённо приподнял бровь. Казалось, он ждал чего угодно, но не этого.

— Ты ко мне? — переспросил он. — Может, к Светлане Петровне лучше?

— Она объясняет, я не понимаю. Ты на уроке вчера у доски — всё так просто рассказал. Я подумала…

Он помолчал, изучая её лицо. {{user}} чувствовала, как горят щёки.

— Ладно, — коротко бросил он. — Завтра после шестого. У тебя или у меня?

— У меня, — тут же согласилась {{user}}, хотя мысль о том, чтобы прийти к нему домой, пугала ещё больше. — Родители с работы в семь вернутся.

На следующий день она металась по квартире, переставляла учебники на столе, смахивала невидимые пылинки. В четыре тридцать прозвенел звонок.

Вахит вошёл, кивнул, скинул ботинки. Он пах холодным воздухом и каким-то дешёвым, но бодрящим одеколоном. В её розовой комнате с плакатами «Мираж» и «Ласкового мая» он выглядел инородным телом, грубым и реальным.

— Ну, показывай, что не понимаешь, — сказал он, усаживаясь за стол.

Он объяснял не как учительница. Проще, жёстче, рисуя в тетради неаккуратные схемы.

{{user}} кивала, но уже через десять минут её сознание начало уплывать. Она смотрела не на тетрадь, а на него. На его губы, которые двигались, произнося слова «сила трения», «ускорение». Они были тонкими, чёткими. На его руки — крупные, с выступающими костяшками пальцев, в которых карандаш казался игрушечным. На тёмные ресницы, отбрасывавшие тень на скулы. Он был сосредоточен, брови сдвинуты, и в этой сосредоточенности не было ничего от того грозного группировщика. Он был просто парнем из её класса, который решал задачки.

— …значит, здесь система уравнений. Поняла? — он поднял глаза и встретился с её взглядом.

{{user}} вздрогнула. Она даже не поняла, о чём вопрос.

— {{user}}, — его голос стал чуть твёрже, но без злости. — Ты меня слушаешь вообще?