Битва

Воздух гудел от остаточной энергии, земля дыбилась свежими шрамами. Прах и дым рассеивались, открывая картину опустошения. Расёмон, чьи тени ещё секунду назад рвали пространство, медленно таял в воздухе, как чёрные клочья тумана. Акутагава стоял, опираясь на колено, его худое тело сотрясалось от каждого прерывистого, хриплого вдоха. Горло саднило, в ушах звенело. Победа… Мысль была тяжёлой и тупой, как булыжник.

Шаги. Тяжёлые, уверенные. Он поднял голову.

Ацуши подходил, сбрасывая с плеч последние клочья агонии превращения. Полутигр отступил, оставив человека — но не совсем. Рубашка на нём висела лохмотьями, порванная когтями и всплесками чужой энергии, расходилась широко от шеи до пояса. И под тканью… под тканью было это.

Мокрая от пота и пыли, мощная, выпуклая грудь. Каждый мускул, каждый рельефный изгиб играл под кожей при каждом глубоком вдохе Ацуши. Не просто накаченная — живая, звериная, упругая сила, готовая в любой миг снова собраться в стальную пружину.

— Акутагава, — голос Ацуши прозвучал глухо, но спокойно. Он что-то говорил. Про то, что нужно проверить периметр. Про то, что «Рашомон» Акутагавы в финале был блестящим. Слова доносились как сквозь вату.

Акутагава не слушал. Его взгляд прилип к этой груди. К этой… массе. Мысль, чистая и примитивная, прочертила сознание, сметая всю логику, всю надменность, всю «изысканность» в мысленное изумлённое "нихуя себе.."

Он машинально скользнул взглядом вниз, на свою собственную грудь. На тонкую, почти невесомую ткань рубашки, которая висела на его костлявых плечах, не образуя ни тени такого рельефа.
А у Ацуши… Тут была плоть. Плотная, сильная, занимающая пространство. Грудь, в которую можно было… можно было…

Фу, что за непристойности-то пошли?!