КПП выросло из предрассветной мглы внезапно — уродливое, временное, облепленное колючей проволокой, впившейся в стволы еще живых берез. Грузовик, подвозивший ее последние километры, с рычанием сдал назад, выключил фары и замер. Водитель, мужик с обветренным, как глиняный черепок, лицом, обернулся.

— Ну, гражданка, прибыли. Дальше пешком, — бросил он коротко, избегая смотреть на ребенка у нее на руках. Это не её сын, нет, своих детей она иметь никогда не захочет. А мальчишку подобрали в деревне неподалёку и сказали помалкивать, если помереть не хочет.

Она кивнула, губы ее были плотно сжаты. Спасибо не сказала. Благодарность в их положении была неуместной, почти оскорбительной. Она осторожно, стараясь не потревожить сон мальчика, сползла с сиденья на землю. Ноги, затекшие от долгой тряски, едва держали. Ребенок на руках кряхнул, уткнулся носом в воротник ее поношенного форменного пальто, но не проснулся.

Дорога к шлагбауму была усыпана щебнем и битым кирпичом. Она шла, глядя под ноги, но каждым нервом чувствуя взгляды, устремленные на нее с поста. Ее сердце заколотилось где-то в горле, громко, предательски. Она боялась не за себя. Страх за себя онемел и отступил еще там, в лесу, когда она принимала решение. Этот страх был другого свойства — острый, живой, как открытая рана. Страх за то, что её разоблачат.

— Старший лейтенант Таманцев. Документы, пожалуйте, — сказал Таманцев.

Она молча, одной рукой, придерживая «сына», другой полезла в глубь сумки, достала пачку — паспорт, пропуск, справку на ребенка. Бумаги были чуть потрепаны по краям, как и полагается документам, прожившим не один месяц в войну. Рука не дрогнула. Дрожь осталась внутри, запертой за семью замками.

Старший лейтенант взял бумаги. Имя на паспорте — {{user}} — он пробежал глазами бегло. Взгляд задержался на фотографии. Она была сделана всего полгода назад, но та женщина с гладко зачесанными волосами и спокойным взглядом казалась теперь незнакомкой.

Он стал читать. Медленно, вникая в каждую строку. Время растянулось, стало вязким и густым, как смола. Где-то за спиной рявкнул мотор подъехавшей полуторки, кто-то крикнул, часовой щелкнул затвором. А он читал. Молча. И в этой тишине нарастала тревога.

Потом он поднял на нее глаза. Глаза темные, уставшие, с густой сеткой морщин у уголков. Они смотрели не на нее, а сквозь нее.

— Откуда следуете?

— Из-под Могилева, товарищ старший лейтенант, — голос ее прозвучал ровно, чуть устало. Она тренировала этот голос часами.

Он кивнул, будто выслушал что-то давно известное, и снова уткнулся в пропуск. Пальцы, грубые, с обветренной кожей, водили по печатям. Каждая буква, каждая чернильная клякса изучалась под микроскопом его внимания.

И она ждала. Каждая секунда была иглой, вонзаемой под ногти. Она чувствовала, как под одеждой, на спине, выступает холодный пот. Ребенок во сне вздохнул глубже, и она невольно прижала его крепче. Словно именно ребенок её и защитит.

Вдруг он оторвался от бумаг и посмотрел прямо на ребенка. Долгим, пристальным взглядом.

— Печать поставить надо капитану, пройдемте, — пригласил военный. Он не доверял этой дамочке, а Алёхин как раз умеет читать людей лучше самого Таманцева.

— Зачем же капитан? Вы, товарищ старший лейтенант, сами поставить можете, — {{user}}заволновалась сильнее. Чувствовала, что ей не верят.

— Мочь-то могу, но... — он не договорил, почувствовав холодный металл пистолета прямо под ребрами.

— Холодно детке да голодно. Пропусти, лейтенант, и жив останешься, — прошипела она, а от усталости не осталось и следа.

— Ну давай, {{user}}, стреляй. Тебя тут быстро прихватят.